В пору скошенных трав

Петр Михалыч распрямился, сел посвободней и уже без тягостной для себя стеснительности, внимательно, подробно оглядел собравшихся за столом. И удивительно — он словно лишь сейчас увидел дочек Метельцына, открыл для себя, что они совсем разные, а раньше казались на одно лицо. Соня, постарше, была в отца, темненькой, а Юля светловолосой и курносой. Андрей — маленький Метельцын. Даже руку протягивает как отец и сидит так же, и взгляд такой же.

Лапшин рассматривал их как бы издалека, со стороны. Он чувствовал, что на большее, чем это разглядыванье, не способен. Вот хоть поговорить, например… Не сможет. О чем? Как заговорить?.. И чем больше нравились ему эти трое детишек, тем длиннее оказывалось расстояние, отделявшее его от них. И он терялся, поняв это, пробуждалась смутная неудовлетворенность собой, сожаление к себе самому. Эти маленькие люди, сидящие рядом — уже где-то впереди, там, куда ему не заглянуть… И он с некоторой завистью посматривал на Метельцына, так просто и обыденно обращавшегося с ними. Лапшин, может быть, впервые задумался сейчас над этим странным, едва наметившимся чувством и осознал свою неспособность проникнуть глубже в открывшийся мир отношений между взрослыми и маленькими…

Где-то в стороне — твердо обозначенным фоном этого застолья — присутствовала Клава, Ей все некогда было присесть, она проплывала перед глазами, исчезала, снова показывалась возле каждого — всегда у стола и все ее нет… Убирает, расставляет, разливает, помогает меньшой дочке…

И — невозможное чувство — Лапшин вдруг ощущает себя где-то среди детей Клавы… не рядом с Метельцыным, а именно между теми, маленькими… Он явственно открывает по отношению к себе ее материнскую внимательность и сострадание… Да, сострадание, которое есть у всякой матери ко всякому обиженному ребенку. Все это необъяснимо и ускользающе-неуловимо. Возможно, этого и нет вовсе, просто кажется…

Ну как, действительно, это может быть? По годам он старше Клавы раза в два и пережил, конечно, много больше нее, и ему как гостю она оказывает особое внимание — первому до краев наливает лапшу, ревниво, хоть и незаметно, следит, понравилось ли приготовление… Но, несмотря на все, он именно где-то среди детей. Ничем доказать этого нельзя — внешне все как и положено, а внутри, в душе, он понимал свое истинное место. И удивительно — ощущение это ему нравится, он не знает почему, но нравится — и только… И душа расправляется, развертывается как мятый парус, попавший под ветер…

И тут резкая, пронзительная мысль встряхивает его: он больше не капитан. Всё. До этого мига в сломанном самомнении своем он еще продолжал быть тем, кем был; смирял себя, уничижал, возмущался несправедливостью, но был капитаном. А сейчас понял и осознал наконец свое истинное положение, свое место.