Нора, или Гори, Осло, гори [litres]

Я поехала в Копенгаген, чтобы пройти собеседования. Потела в джинсах и спала в хостеле на соседней с Истедгаде улице. Я засыпала под шум, устроенный шведскими туристами, и пыталась думать о том, что это лучшая пора в моей жизни. Я принимала обезболивающее и таскала с собой сменные офисные туфли. После четырех собеседований за два дня я была совершенно без сил, но сумела добраться от Кристиансхавн до Эстербро и обратно к Вестербро и Центральному вокзалу. В каком-то смысле Копенгаген был моим городом. Я завоевала его собственными силами. Без Эмиля было тяжело, но ощущение свободы, переполнявшее меня, пока я шла по Лангебро или заказывала чашку кофе и bolle med smør og ost[37], принадлежало только мне. Внутри у меня что-то запело.

Хотя все работодатели заверили, что шведского им достаточно, на практике только одна контора не требовала знания датского – объединение, изучающее скандинавские языки. На всех остальных собеседованиях мне пришлось говорить по-датски. Это было сложно, после собеседования я плакала в досаде из-за того, что была не готова и не смогла выразить и трети того, что хотела бы сказать на шведском. Но работу я получила. На следующий день мне позвонила некая Кристин и сообщила, что меня берут переводчиком на датский новостной сайт. Когда раздался звонок, я ждала обратный поезд на 26-й платформе Центрального вокзала. Я расправила плечи, вздернула подбородок. На мне были сандалии на небольшом каблуке. Все прошло хорошо.

А затем я увидела свое отражение в витрине пекарни Lagkagehuset. Новые джинсы были совсем не так хороши, как мне казалось. Со стекла на меня смотрела девушка с кислой миной и фигурой, по форме напоминающей сосиску. Это было отвратительно. Глупая-глупая сосиска. Перед глазами пронеслось фото Норы в черной меховой шапочке морозным зимним днем. Она разгадала шифр, переехала в Копенгаген, нашла жилье, обзавелась велосипедом. Что еще от нее требовалось? Ее обучение оплачивали родители. Она переехала вместе с друзьями. Ей было с кем общаться на родном языке. Ей не нужно было искать работу. Копенгаген напомнил мне обо всем этом. Как бы я ни старалась, мне никогда не получить того, что Нора имела с рождения. Мне хотелось бы что-то сказать в свою защиту, чтобы казаться не такой мелочной, более взрослой. Но увы. Nettopp ikke. Сказать было совершенно нечего. Пение в груди прекратилось.

Никто не сделает тебя цельной, говорила Йорель. Эта фраза врезалась мне в память. Не то чтобы я молила на коленях о том, чтобы стать цельной. Хотя, возможно, Йорель так показалось – она ведь состояла на службе у Господа и серьезно относилась к своим обязанностям. Возможно, как раз по воле Господа она назвала меня «сломленной»? Может, это слово все объясняло?