Нора, или Гори, Осло, гори [litres]

– ГЛЯНЬ! – воскликнула я.

На фото Нора с подружкой в купальниках дрожали на скалах во фьорде.

– А задница у нее не самая эффектная. Я ожидала большего.

Эмиль весь затрясся, как вскипающий чайник.

– Думала, она будет круглее. Как персик.

Рука с фалафелем замерла на полпути ко рту.

– Я просил тебя не упоминать о ней.

Мне нечего было на это возразить.

– Я сказал, что уйду, если ты снова о ней заговоришь.

Это была правда. Я подозревала, что эта стратегия была частью его принципа «Я буду делать то, что мне нравится» и что она была разработана совместно с какой-нибудь женщиной. Только женщина может придумать такое.

– Это не самая сексапильная фотка.

Эмиль явно решил, что с него хватит. Видно было, что он охвачен праведным гневом. Hvorfor, hvorfor, hvorfor. Он начал собирать свои вещи. Наверно, это было последним предупреждением. Наверно, он давал мне шанс все исправить и уговорить его остаться.

– Ты считаешь это фото сексуальным? Оно тебя возбуждает?

Эмиль накинул пропахшую табаком куртку и вышел из палаты с недоеденным фалафелем в руке.

Тогда я была не в состоянии объяснить, что произошло. Да и сейчас вряд ли смогу. Могу только сказать, что фото Норы разожгло у меня внутри пламя. Грудная клетка горела, и только эта боль могла уравновесить боль в матке. Это, конечно, никак меня не оправдывало. Не то чтобы это было самоповреждающее поведение, однако я знала, что чему-то я наношу вред. Я не была глупа. Я просто была в отчаянии.

Поскольку другого выхода у меня не было, я продолжала лежать на койке. Часы шли. Меня осмотрел один врач, потом другой. Они взяли кровь на анализ, проткнули мне вену и сделали вывод, что все в порядке. «Но мне так больно», – протестовала я, лежа в позе эмбриона. И хоть никто прямо не спросил: «И что теперь?» – слова висели в воздухе. Да, и что, по-вашему, мы должны сделать?

– Вы ПУКАЛИ с тех пор, как приехали сюда? – с довольным видом спросил молодой врач-блондин.

Не твое собачье дело, подумала я, но вслух сказала, что не знаю. К шести утра мне выделили койку в гинекологическом отделении, капельницу, бутерброды и чай. Full service.

Что существовало на самом деле? Была ли боль настоящей? Имелась ли у нее реальная причина? Границы размывались, исчезали, затуманенные жесткими руками врачей, которые все списывали на газы и давали мне морфин; поведением Эмиля, который приехал ко мне в больницу, а потом бросил там одну. Зло было неприступным и серым, словно норвежские скалы.