Невилл Чемберлен

Одним таким мучеником был посол Гендерсон. 3 марта он наконец-то увиделся с Адольфом Гитлером и передал ему все то, что велел передать еще в конце января Чемберлен. Но Гитлер был уже поглощен предстоящим присоединением Австрии к рейху, поэтому тут же набрал обороты, произнес тираду о британской прессе, которая продолжала его поносить, к тому же добавил, что не потерпит вмешательства третьих лиц в дела Центральной Европы. Он вновь завел бесконечную страстную речь о том, как немцев притесняют в Австрии и Чехословакии, что правительство Шушнига поддерживает только 15 процентов австрийцев, иными словами, «окончательное решение» австрийского вопроса у него было уже подготовлено. Вопрос был в том, в какой форме все это возможно было осуществить.

9 марта 1938 года канцлер Австрии Шушниг объявил о проведении плебисцита, который был назначен на 13 марта. На границе с Австрией началось скопление немецких войск, которые так или иначе, независимо от результатов плебисцита, планировали войти в Вену. Посол Гендерсон в это время беседовал с фон Нейратом, бывшим министром иностранных дел, тогда как нынешний, фон Риббентроп, находился в Лондоне, заканчивая свои дела. В частности, он выслушивал «лекции, если не проповеди» от лорда Галифакса, который, видя сгущающиеся тучи над Австрией, читал их, балансируя «между горем и гневом»[398].

11 марта на Даунинг-стрит, 10, был организован прощальный завтрак для бывшего немецкого посла. Вот что спустя два дня, когда Гитлер уже въезжал в Вену, писал о нем премьер-министр своей сестре: «Это казалось достаточно ироничным, что спустя 20 минут после ланча, на котором мы искренне говорили с Риббентропом о лучшем понимании и взаимных вкладах в наш мир с Германией, я вошел в комнату и сразу получил телеграммы, касающиеся последовательных ультиматумов Шушнигу. Я должен был немедленно вызвать Риббентропа в свою комнату внизу, только отослав домой его жену. Там Галифакс говорил с ним наиболее серьезным образом и твердо просил его — прежде чем станет слишком поздно, — чтобы его руководитель (Гитлер. — М. Д.) придержал свои руки. Ни я, ни Г. (Галифакс. — М. Д.) не ожидали, что последует какой-либо результат; в этом году было много признаков, что процесс проглатывания Австрии начнется неизбежно, хотя мы и надеялись, что это могло бы быть достигнуто без насилия»[399]. 12 марта немецкие войска вошли в Вену, не дожидаясь никакого плебисцита. Гендерсон в личном разговоре с Герингом называл Германию «хулиганом», но сделать что-либо уже было невозможно.

Как совершенно справедливо заметил Ллойд Джордж еще в 1936 году, никогда англичане не станут умирать за Австрию. Все, что оставалось правительству Чемберлена, это решительно осудить сложившуюся ситуацию и обратить внимание на Чехословакию, которую могла ждать абсолютно такая же судьба. Только еще и с тем акцентом, что Прага была связана договором с Парижем, где на момент всех этих действий даже не было сформировано правительство, так как во Франции был очередной политический кризис, усугублявшийся к тому же абсолютным финансовым крахом.

«Это все очень приводит в уныние, — продолжал Чемберлен в том же письме сестре, — но я успокаиваюсь мыслью, что во всяком случае до сих пор, кажется, не было никакого кровопролития. Это совершенно очевидно теперь, что сила — единственный аргумент, который Германия понимает, и что «коллективная безопасность» не может предотвращать такие события, пока не продемонстрирует видимость ответной силы, поддержанную намерением использовать ее. И если это так, понятно, что подобная сила может быть наиболее эффективно представлена союзами не требующих встреч в Женеве и резолюций десятков небольших стран, у которых нет никаких обязанностей. Небеса знают, что я не хотел возвращаться к союзам, но если Германия продолжает вести себя так, как она делала в последнее время, она может подтолкнуть нас к этому. Печально думать, что очень возможно это было бы предотвратить, если бы у меня был Галифакс в Ф. О. вместо Энтони, когда я написал письмо Муссолини. Однако я не собираюсь рассматривать ситуацию слишком трагично. Франция, как обычно, ничего не предприняла, и мир смотрит на нас. В настоящий момент мы должны оставить переговоры с Германией… <…> и спокойно с должным постоянством проводить наши переговоры с Италией. Если мы сможем избежать другого резкого поворота событий в Чехословакии, который кажется вполне вероятным, Европу возможно было бы умиротворить, чтобы мы снова начали мирные переговоры с немцами. <…> Посмотрел бы я сейчас, как этот дурак Рузвельт начал бы осуществлять свое драгоценное предложение. Что он думал бы о нас, если бы мы поощрили его, как Энтони и стремился сделать? Были бы все теперь мировым посмешищем»[400].