Спасенная инопланетным воином [ЛП]

Я киваю. Кажется, я поняла. Браксийцы намного крупнее людей, так что большинство из нас, должно быть, кажутся ничтожными по сравнению с ними, и, учитывая, что я наблюдаю за тем, что кладу в рот с подросткового возраста, вполне логично, что он будет беспокоиться.

Мы долго лежим в тишине, и я практически мурлычу, когда он гладит меня по волосам.

— Расскажи мне о своем танце, — говорит он.

Я улыбаюсь ему.

— Пустяки, — говорю я. — Мы можем поговорить о чем-нибудь другом.

Он хмурится.

— Я хочу тебя понять.

Я даже не знаю, с чего начать, но делаю глубокий вдох.

— С того момента, как я увидела по телевизору спектакль «Щелкунчик», я поняла, что хочу стать балериной. Когда выяснилось, что у меня есть какой-то природный талант, я убедила родителей позволить мне учиться на дому, чтобы у меня было больше уроков. И когда у меня появилась возможность уехать в школу-интернат, ориентированную на танцы, я это сделала.

— Что такое школа-интернат?

— Эм. Ты знаешь, как учатся дети в твоем племени?

Он кивает, и я понимаю, что эта идея, должно быть, кажется безумной племени, которое, хотя и огромно, кажется сплоченным сообществом.

— Ну, — продолжаю я, — это что-то вроде того, только моя школа-интернат была в нескольких днях пути отсюда, если бы вы путешествовали на мишуа. Я виделась с родителями пару раз в месяц.

— Ты, должно быть, скучала по ним, — говорит Зарикс.

Я киваю.

— Да. Но я хотела быть лучшей. Я мечтала стать примой-балериной. Я танцевала в корпусе три года, прежде чем у меня появился шанс. На следующий день после того, как нас похитил гриваты, я должна была танцевать в роли Королевы Лебедей в «Лебедином озере». Я танцевала эту роль и раньше, но каждый раз по-разному. Каждый раз это новый вызов. — Я позволяю своему голосу затихнуть, а затем говорю это. Эту фразу я не позволяю себе даже мысленно произнести.

— Возможно, это был мой последний сезон в Нью-Йоркском городском балете, — тихо говорю я. — Травмы нередко заставляют нас уходить на пенсию. — Я позволила своему голосу затихнуть и положила голову ему на грудь, впитывая реальность моей жизни.

Когда танцор уходит из балета, ему обычно меньше тридцати лет, у него нет никаких сбережений, он часто травмирован и не имеет высшего образования, потому что он игнорирует школу в пользу танцев. У меня больше сбережений, чем у большинства, потому что мне посчастливилось преподавать в межсезонье, когда я училась в корпусе. Но уйти на пенсию — значит начать совершенно новую жизнь. Жизнь, к которой я никогда не была готова.

А травма? Я смотрю на свою забинтованную левую ногу, и у меня вырывается горький смех.

— Знаешь, эта нога мучает меня уже много лет. Я порвала сухожилие, когда училась в корпусе, а год назад сломала ахиллесову кость.

Мой желудок сжимается, и я чувствую, как холодный пот выступает на затылке при воспоминании о хлопке, который прозвучал как выстрел, когда я упала на сцене. После операции и почти года изнурительной физиотерапии я наконец-то была готов вернуться на сцену.