Мой опасный писатель. Солнце Моей Жизни

«Пиши про кого-то другого». Слышится голос Киры в голове. Будто она сама произносит сейчас эти слова. Надломлено и обречённо. Ох, если бы я мог! Я писал бы про кого-то другого. Обязательно писал. Оставил бы её в покое и остался в Москве. Начал новую главу своей жизни. Но проблема в том, что я не могу.

Неужели она думает, что мне нравится эта её власть надо мной? Сумасшедшее, необъяснимое притяжение, которое заставляет меня постоянно искать её. Я не чувствую себя живым без неё, не могу писать. И эта зависимость пугает меня, чертовски пугает.

Хочу вернуть свою прежнюю жизнь, с её понятным и привычным распорядком. Нужно немедленно спрыгнуть с этого крючка. Однако, чем больше я дёргаюсь, тем глубже он входит в меня. Постоянное жало во мне, которое не даёт здраво мыслить, принимать верные решения. Неутихающая боль, исчезающая сказочным образом только в её присутствии. Неужели это и есть любовь? Такая острая и всепоглощающая фиксация на одном человеке. Я уже и не помню, что такое любовь. Не знаю, испытывал ли её когда-то?

Наверное, я любил мать. Какое-то смутное тёплое детское воспоминание пылится на задворках сознания. Я долго вытеснял его злостью по отношению к ней. Нерациональной детской обидой на дорогого человека, единственного защитника от темноты окружающего мира, который покинул тебя. Отдал на растерзание чужим людям. Конечно, люди не властны над смертью. Но в детстве взрослые кажутся почти всесильными, и болезнь матери, и её смерть воспринимались мной как её осознанный выбор. Мне всегда хотелось винить кого-то в своих бедах, и я винил её.

Помню её бедные похороны. Её безмятежное выражение лица в гробу не давало мне покоя. Как она может спокойно спать, когда рушится моя жизнь? Помню, как бабка жаловалась вслух на то, что ей приходится отдавать последние деньги на похороны и поминки. Она заставляла меня, пятилетнего мальчишку, наклониться и поцеловать мать в лоб на прощание. Эта идея жутко испугала меня, и я, округлив глаза от ужаса, попятился назад. Бабка сочла мой испуг ещё одним доказательством дурных генов. «Такой же урод, как и отец» — едко прошептала она мне на ухо. Это был первый и последний раз, когда она о нём заговорила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ненормальный, ненормальный, ненормальный… Я закрывал уши, когда слышал крики моей бабки. Она почему-то сразу посчитала меня моральным уродом, поэтому часто запирала в тёмной кладовке за любую провинность. Я сидел в кромешной тьме рядом со швабрами и вёдрами без еды и воды часами. Иногда мне казалось, что проходили сутки, прежде чем она выпускала меня оттуда. Поначалу я плакал, звал маму. Пытался докричаться до неё, объяснить, как мне плохо и страшно. Но мама не приходила.

Сидя в чулане, полном паутины и старых тряпок, я мечтал, что когда-нибудь мой отец придёт за мной и спасёт от этой старой сумасшедшей женщины. Он казался мне героем, способным разом покончить со всеми моими злоключениями. Я представлял удивлённое лицо бабки, когда он явится за мной на дорогой машине, и заберёт с собой, в лучший мир. Но время шло, я рос, и никто за мной не приходил.