Нежность в хрустальных туфельках

Заглядываю в учительскую, хрен знает зачем. Знаю, что стол Колючки давно пустует, и вернуть ее может разве что ураган из сказки про Элли и Волшебную страну.

Нам поменяли расписание, и сегодня литература — последним уроком. Откровенно валяю дурака: врубаю музыку на максимум, вытягиваю руки на парте и закрываю глаза.

Прошло почти две недели.

Должно бы стать легче, но не становится.

Мне очень хуево без нее. Никогда в жизни так не было, чтобы сердце болело от острой нехватки одного-единственного человека. Иногда просыпаюсь ночью от того, что в груди горит, словно меня изрешетили, как мишень на стрельбище.

Если она ушла от мужа — почему не сказала мне?

Потому что взрослой женщине не нужен «мальчик»?

— Даня, задержись, — останавливает меня классная, когда я после звонка плетусь к двери.

— Что? — не поворачиваю головы.

— Нужно поговорить о твоих оценках. Или мне снова позвонить твоей матери? Или на этот раз отцу?

Я просто заваливаюсь на первый же стул, вытягиваю ноги, и демонстративно смотрю в одну точку на доске. Коршунова вырастает передо мной, упирается ладонями в парту, наклоняется, перекрываю мне обзор своими сиськами. Вообще по херу. Даже не екает.

— Ленский, прекрати меня рассматривать, — говорит Коршунова слишком нарочитым шепотом. — Или я подумаю, что нравлюсь тебе.

Смотрю на ее лицо: училка корчит типа_возмущение.

— Ты же нарочно ее расстегнула до самого лифчика, — озвучиваю свои наблюдения.

— Ленский!

— Пошла ты, Коршунова. Если захочу трахнуть проститутку — куплю элитную блядь, а не дешевую шмару. Могу себе позволить. А ты дай историку — он давно на тебя в туалете дрочит.

Она заносит руку, чтобы ударить меня по лицу, но я без труда отбрасываю ее неудавшуюся пощечину, иду к двери и показываю средний палец всем угрозам в спину.

На улице уже поджидает Варламова. Стоит прямо возле моей машины и демонстративно улыбается до ушей, как будто хочет сказать, что готова быть сегодня хорошей и не пороть всякую херню взамен на то, что, видимо, прямо сейчас собирается попросить.

Молча сажусь за руль. Варламова мнется и приходится посигналить ей, чтобы перестала изображать девочку-припевочку. Она тут же запрыгивает на соседнее сиденье, быстро смотрит по сторонам и тянется за лежащим сзади пледом.

— Не трогай, — пресекаю ее попытку.

Я нарочно держу его там, хоть давно пора бы спрятать обратно в багажник. У меня больше нет «хорошей девочки», которую нужно в него заворачивать, словно маленькую.

Больно, сука. Как же больно. Жаль, что нельзя выковырять из груди сердце и спрятать его за тридевять земель. Пусть бы болело и ныло там, где мне будет глубоко на это наплевать.

— Я замерзла, — ворчит Варламова.

— Что надо? — игнорирую ее попытку вывести меня на чувства.

Родители снова в разъездах. Поехали ко мне. — Сует руку в сумку, недолго копается и достает пакет с «травкой». — Повеселимся.

— Меня эта дрянь не вставляет.