Лето придёт во сне. Запад

Но этого я ему не сказала. Не сказала вообще ничего: любые прозвучавшие сейчас слова были бы глупыми и ненужными. Может быть, в фильмах такое и выглядит уместно, но и то лишь потому, что рассчитано на зрителя. А нам с Ховриным слова не понадобились: мы поняли друг друга и так, будто в эти минуты установилась между нами неуловимая, но неразрывная связь, сделавшая нас почти одним целым. По крайней мере, я ощутила страх и боль Ховрина, его беспомощную ярость и отказ верить в происходящее, так ясно, словно всё это было моим… Должно быть, ненависть способна сблизить людей не меньше, чем любовь.

В последний момент перед тем, как я протянула руки и положила их на поросшую редкими седыми волосами голову Ховрина, выражение его лица изменилось. Непримиримая злоба уступила место мольбе, а протест – пониманию.

– Нннннее… – задребезжал он, бешено вращая глазом, но я уже подалась вперёд, перенося вес тела на руки, погружая его лицо под воду, и дребезжанье сменилось бульканьем.

Сколько времени продолжались судорожные рывки под моими ладонями? Вряд ли долго, учитывая, что Ховрина наверняка изрядно покалечило ещё при падении машины с обрыва, – но для меня эти секунды растянулось до бесконечности. Руки онемели от усилий, которые я прикладывала, чтобы не дать голове врага показаться над водой. Такие усилия были лишними, хватило бы и куда меньшего, но я до дрожи в мышцах давила вниз, с омерзением ощущая под ладонями колючие волосы и шершавую кожу, желая только того, чтобы всё это скорее закончилось. И постепенно пузыри воздуха, вырывающиеся на поверхность из-под моих рук, стали совсем маленькими пузырьками, а потом и вовсе исчезли. Вода ещё колыхалась, но я чувствовала, что это уже не сопротивление, а просто судороги умирающего тела. Тем не менее, преодолевая отвращение и непонятный страх, начавший закрадываться в сердце, я дождалась, пока не стихли и они.

Когда в разбитом салоне вновь воцарилась тишина, нарушаемая только плеском волн снаружи, я медленно вытащила руки из воды и уставилась на них, почти уверенная в том, что после содеянного они изменились. Но ладони остались прежними: бледными, дрожащими, уже начинающими сморщиваться от влаги, – на них не оказалось несмываемой крови или прилипших волос, ничего, говорящего о том, что было совершено этими руками минуту назад.