Твоими глазами [Gennem dine øjne]

— Её зовут Аня. Ей двадцать один год. С девяти до одиннадцати дед со стороны матери неоднократно совершал в отношении неё сексуальное насилие.

Где-то внизу, ниже пояса я почувствовал спазмы.

Я прижал руку к животу, ниже пупка.

И сразу же понял, в чём дело. Через систему Лизы мне передалось слабое отражение насилия.

— Как она отнесётся к тому, что я, мужчина, буду участвовать в сеансе?

Я слышал свои слова. Одновременно с этим я отмечал, что мы обмениваемся не только словами. Что язык — лишь несущая частота, которая переносит больше того, что содержится в словах.

Вроде бы я говорил о возможных опасениях пациентки. Слова были об этом. Но я имел в виду и свой собственный страх.

— Она готова, дала согласие. И более того — даже просила об этом. Мы подходим к очень важным в её жизни ситуациям. К тому дню, когда насилию был положен конец. Она хотела, чтобы при этом присутствовал свидетель-мужчина.

Если бы мы — через аппаратуру и шлемы — не находились в непосредственном контакте, я бы ей поверил. Но сейчас я понимал, что правда совсем не так однозначна, как сказанное. Что она гораздо сложнее.

— Но, наверное, это рискованно, — заметил я.

— Конечно, это рискованно, мы все трое рискуем. Это неизбежно. Человек может принять только одно решение, более рискованное, чем предстать обнажённым перед другим человеком.

— И что это за решение?

— Всегда защищаться от других людей.

Ассистенты привели пациентку. Мы встали и поздоровались с ней. Она засмеялась, увидев нас.

— Это похоже на купальные шапочки, — сказала она. — Знаете, вы — хирурги, которые забыли снять купальные шапочки!

Не знаю, чего я ожидал, но стойкость её духа оказалась для меня полной неожиданностью. Довольно хрупкая девушка, постриженная «под пажа» — в свете галогеновых светильников блестящие рыжие волосы сверкали, словно медь. Лицо было бледным и при этом светилось энергией и юмором.

Она пожала мне руку, задержала её в своей и посмотрела на Лизу.

— Он выдержит это?

Лиза кивнула.

Ассистентки помогли ей облачиться в халат и шлем, видно было, что для неё всё это уже дело привычное.

Она подошла ко мне. Мы оказались совсем близко.

Она ничего не сказала. Я почувствовал, что друг против друга стоят два чужих человека. Затем Лиза начала сеанс.

Комната вдруг закачалась. Контуры предметов стали расплываться.

Тут я вспомнил про себя. Про то, что мне нельзя терять контакт со своим телом, с собственной системой.

— То, что вы чувствуете, это отсутствие у меня личных границ, — пояснила Аня. — В случае физического насилия над детьми их личные границы разрушаются.

Она не жалела себя, не бравировала. Она рассуждала совершенно трезво.

— Вы осознали свои личные границы, потому что их соблюдали другие люди, — сказала она.

Она скользнула по мне взглядом, она внимательно изучала меня сквозь прикрытые веки, сквозь всю технику и, возможно, как-то ещё.