Вся пани Иоанна. Том 2 [компиляция]

— Я бы предпочёл получить подробный, исчерпывающий ответ.

— Что ж, сами напросились, теперь не жалуйтесь, — тяжело вздохнула я — очень уж не хотелось вспоминать те годы. — Так вот, пан Гурняк вообще не говорил — только намекал, давал понять, наводил на размышления. На прямые вопросы обычно отвечал встречными вопросами, ну и тому подобные штучки. При общении с ним приходилось дедуцировать, самой делать какие-то выводы, а он к тому же никогда не давал оценки этим выводам, никогда не говорил, правильные или нет. Не имел такой привычки. Вот, скажем, если бы вы спросили, как печь хлеб, он в ответ поинтересовался бы, знаете ли вы, как выглядит рожь. Или пшеница. Или кукуруза, из неё тоже делают муку. Если бы вы, ткнув пальцем, спросили, знает ли он этого человека, то услышали бы, что, оказывается, наукой установлено — любой человек знает множество людей, из которых каждый, в свою очередь, тоже знает множество, в том числе и вас. Ну и тому подобную дребедень. А когда пану Гурняку что-то не нравилось, он прямо этого не говорил, только смотрел вдаль, и выражение лица у него было непроницаемое. Ещё более непроницаемое, чем у вас. У вас-то как раз очень даже проницаемое.

Марта у меня за спиной тихонько фыркнула, а красавец младший инспектор сменил на физиономии вежливую улыбку на улыбку слегка удивлённую. Ну прямо наложил на лицо другое выражение, как бабы накладывают макияж! Глядись он при этом в зеркало, и то не вышло бы лучше. Должно быть, долго тренировался.

— Что вы имеете в виду?

— Да ведь ясно же, вы пришли для того, чтобы меня допросить. Разве не так? Может, я даже и в чем-то подозреваюсь. Но вы не хотите, чтобы я раньше времени догадалась, в чем меня подозревают и что вы желаете от меня узнать. А ведь все дело в том, что вы и сами этого не знаете, потому что не знаете, что именно я знаю. Зато знаете, что я не знаю того, что вы знаете, вот и стараетесь изо всех сил, чтобы я не догадалась. Потому вы и бровью не поведёте, и глазом не моргнёте, даже если я сообщу вам потрясающие новости. Ну, вроде того, что у президента под кроватью уже тикают часы в заложенной бомбе. Так что выражение вашего лица вполне проницаемое. Только это я и имела в виду.

— Я бы предпочёл побольше знать о выражении лица пана Гурняка.

— О выражении лица? Пожалуйста. Иногда оно бывало намеренно непроницаемым. А что касается Пташинского, то они разминулись в коридоре у дверей зала суда, и Пташинский бросил на Гурняка взгляд, полный дикой ненависти, а пан Гурняк сделал вид, что пана Пташинского как бы не существует. Разумеется, я тут же спросила, знает ли он этого человека, на что Гурняк ответил: «Возможно». Ого! Должно быть, в нем бушевали вулканические страсти, раз дал такой исчерпывающий ответ. А потом что-то произошло, что-то заставило его высказаться, отвести душу. Выслушала я его долгую, изнурительную, чрезвычайно запутанную исповедь и сделала свои заключения. Выходило, что встреченный в коридоре человек, которого я знала как Красавчика Котю с ипподрома, на самом деле бандит и убийца. Вот все, что я тогда узнала о Пташинском, даже фамилии его Гурняк мне не назвал. Зато из меня вытянул всю подноготную: что Котя делал на ипподроме, на кого ставил, выигрывал или проигрывал, с кем общался, форма общения, сколько времени продолжалось. Я выболтала все, о бегах всегда говорила охотно, тогда помнила мельчайшие детали, теперь, конечно, уже многое стёрлось из памяти. Мне бы тоже пивка хлебнуть, Мартуся!