Тоска по дому [litres]

По дороге в Тель-Авив Амир создает для себя альтернативные заклинания:

– Лю люб люби любим любимых…

Или

– Ед еду едем едим…

Если бы он работал в рекламном агентстве, то мог бы сделать из этого стикер.

Но он не сделает. Он вообще не работает. В этом семестре он взял отпуск, чтобы учиться как человек (а это значит, что у него есть время подумать. Порой, как видно, даже слишком много времени).

Возможно, это была не слишком хорошая идея – прекратить работу. Такие долгие дни в пустой квартире. В первые утренние часы я еще в состоянии учиться: конспектировать, помечать нужные отрывки, выбирать подходящее слово из предлагаемых электронным переводчиком. Но через некоторое время – и каждый день это «некоторое время» становится все короче – я уже охвачен беспокойством, начинаю слоняться по дому. Пожирать изюм. Очищать апельсины и поедать их кожуру. Бросать теннисный мячик в стенку над компьютером и надеяться, что, отскочив от стены, он попадет в какой-нибудь предмет, разобьет что-нибудь, чтоб была драма. Иначе, без драмы, приходят ядовитые мысли. Я уже это знаю. Они ждут не дождутся, чтобы воспользоваться случаем, толпятся у моего порога, горят страстью захватить пустое пространство, словно один из участников свидания, наименее уверенный в себе. Они побуждают меня завидовать тому, кто работает, чьи дни заполнены до предела, и он может с радостью вытеснить из сознания – по крайней мере, на несколько часов – все, что его беспокоит. Да, а что плохого в таком вытеснении? Целые теории в психологии построены на предположении, что вытеснение из сознания, подавление наносит вред душе человека и людей следует освобождать от механизмов подавления, как освобождают от захватчиков оккупированный регион. После половины семестра, проведенной дома, я говорю: вытеснение из сознания замечательно. Отрицание великолепно. Да здравствует сублимация! Я говорю, но продолжаю расхаживать, потерянный в четырех стенах. Соки души поднимаются в моем горле. Теории Шмуэля из клуба возвращаются, чтобы докучать мне. Его красный – белый – прозрачный мир угрожает и привлекает. Его потрескавшиеся очки ранят душу. Мысли «что будет» совершенно не важные, совершенно не существенные сейчас, – настойчиво всплывают в моей голове: что будет, когда иссякнут мои сбережения? Что будет с учебой? Что будет с пятном, появившимся на потолке после взрыва водонагревателя, которое с тех пор только разрастается во все стороны? Как я стану психологом со всем тем, что в меня прорывается? Все на меня влияет. Ведь даже собственного смеха у меня нет. Всякий раз я присваиваю себе смех близкого мне человека. Когда-то я смеялся, как мой отец, потом – как Моди, теперь – как Ноа. А в конце концов буду смеяться как Шмуэль, смехом сдавленным, дерганным, скачущим, который обрывается сам по себе.