Вьетнамские каникулы, или Записки дауншифтера

– Риммочка, не мучайте краба, – не выдержал Сережа, – возьмите его нежно в руки, надавите ему под глаза, панцирь сам откроется. Но учтите, большое потребление белка чревато!

– А я сублимирую! Хочу мужика, а отрываюсь на крабах.

– Мне эту фишку показали во время моего первого дальнего похода, – продолжил экс-моряк, – там у краба под глазами какие-то косточки, их ломаешь – панцирь открывается.

И действительно следующая жертва «белкового удара» после несложных манипуляций открылась, как шкатулка.

– Спасибо Серж, ты душка! – молвила пожирательница беспозвоночных.

Пустые разговоры и морепродукты мне быстро надоели. Клубника, искупанная в шоколадном фонтане, радости тоже не принесла. Есть мне больше не хотелось, и после нескольких бокалов шампанского я решил побродить вдоль берега. Откуда не возьмись, появилась Таня. Она взяла меня за руку и произнесла:

– Георг, можно я с тобой прогуляюсь?

– Конечно, – с радостью ответил я, заметив, что глаза Тани блестели легким алкогольным возбуждением.

– Я тебя не поблагодарила, за мое спасение. Спа-си-бо! – сказала она в «растяг» и чмокнув меня в щечку к моему великому удивлению стала петь:

Спасибо вам и сердцем и рукой,

За то что вы меня не зная сами так любите!

За мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наше не гулянье под луной,

За солнце не у нас над головами.

– Всегда думал, что там по тексту «сосны не у нас над головами», – перебил я спутницу, подсознательно не желая услышать «я увы больна не вами», – а я вот совсем недавно прочитал отрывок которого не было в фильме.

– Это какой?

– Мне нравится еще, что вы при мне,

Спокойно обнимаете другую,

Не прочите мне в адовом огне,

Гореть за то, что я не Вас целую,

Что имя нежное моё, мой нежный, не

Упоминаете ни днем ни ночью – всуе

Что никогда в Церковной тишине

Не пропоют над нами: «Аллилуйя».

– Да, Цветаева великая поэтесса или правильно говорить поэт? – спросила Таня.

– Не знаю, лично мне из «серебренного века» нравится Нимфа Бел-Конь Любомирская, – блеснул я эрудицией.

– Нимфа Бел-Конь? Георг! Нет такой поэтессы. Ты её сейчас придумал? – возразил владимирский нотариус.

– Нет, не выдумал, это была жена поэта Сергея Городецкого. Красивая женщина. У Репина есть картина «Поэт С. Городецкий с женой». Нимфа Бел-Конь Любомирская ее псевдоним. Забавно правда? А стихов ее, честно говоря, никогда не читал – смеясь, признался я.

– Теперь я тебя буду звать «Георг Пятый, Бел-Конь»! – весело произнесла Таня и брызнула на меня водой.

Стемнело. Мы достаточно далеко отошли от отеля и решили, что пора возвращаться.