Грани сна [litres]

– Старики баяли, что раньше лес был до самого моря-океана, – сумрачно сказал тогда старший лесной боярин.

– То уж совсем старые времена, – усмехнулся Вятко. – давно ушёл уже лес от моря-то.

– И все наши вёски там пропали.

– Чтобы выгонять этих из наших лесов, приходится набирать в соловьи всё больше юношей. А кому работать в поле и дома?

– Скоро они совсем съедят наш лес.

Лавр знал, что не поможет ничто, и степь дойдёт едва не до самой Оки. Но надо же было ему что-то сказать, ведь они на боярском вече прели.

– А засеки вы делаете? – спросил он, ожидая услышать сокрушённое: «Ну, конечно». И тут оказалось, что нет, не делаают! Впервые слышат! И стал он объяснять, как правильно устраивать засеки. Дерево направо, да него дерево налево, и не подрубая до корня, стоб не сохло, да ветви-то заострить…

– Мы ещё у бортевых деревьев ставим луки-самострелы, петли, – добавил бортник.

– И это тоже можно, – согласился Лавр. – И вдобавок стражу соловьёв.

– Вот придут они на опушку, – злорадно засмеялся кто-то из бояр, – а весь лес против них ощетинился! И пойдут они прочь!

– Великан! – объявил Вятко. – Будешь теперь на́больший боярин! И тебе приказ даю эти засеки делати. А всем – ему помогать!

С тех пор всё лето, и начало осени Лавр ездил по огромной территории, организуя общее дело. Но сегодня – прочь рабочие вопросы! Сегодня князь собрал всех, чтобы праздновать рождение у Гридня и Печоры первенца, которого пока так и прозвали Перваком. Когда определятся его характер и призвание, родители сменят ему прозвище.

Стол был полон яств. В подготовке принимали участие все семьи Городенца. Приехали многие князья, а кто не смог – те прислали свои мёды, пиво и квас, чтобы и они бы шли в жертву, когда гости будут петь славу Яриле, молвя богу просьбы свои о ниспослании новорожденному всех благ.

Когда устраивали отды́х на перемену блюд, местный гусельник спел хвалебную песню князю. А Печора сообщила, что «наш Великан» тоже большой мастер петь под гусли! Деваться было некуда, а что́ петь – он знать не знал. И чёрт его дёрнул – не иначе, под влиянием разговора про соловьёв лесной стражи, он завёл речитативом балладу про Илью Муромца, только потому, что там упоминался соловей. Не по тексту, а как помнил, и без христианских терминов. Но соловей-то там был показан, как разбойник!

Лавр сообразил, что ошибся с репертуаром, не сразу. Пока пел, что Илья муромский, с городца на Оке, тридцать лет и три года сидел сиднем и не мог подняться, слушатели сочувствовали. Когда запел, что пришли чародеи, а Илья встать не мог, чтобы принять их, а те налили ему чарку медовую, и он, выпив, почуял в себе силу – радовались. Ясно: муромские мёды все хвалят, да и в чародеях никто не сомневался.