Реки Аида [Rzeki Hadesu]

Потому что только так мог Попельский назвать старых и толстых пьяных баб, которые развалились на деревянных лавках, поднимали свои платья, стреляли резиновыми подвязками, затянутыми на трясущихся холодцах, открывали рты, показывая клубы наполняющего их дыма и измазанные помадой зубы и мясистые десны. Что интересно, они будили большой интерес, потому что каждую минуту подходил к ним какой-то мужчина, втискивался между их пышущими теплом телами и шептал им что-то на ухо, вызывая икоту и булькающий смех. Эти мужчины были, как правило, истощенные, татуированные, чахоточные и затуманенные алкоголем. Пахали своими небритыми губами напудренные и порозовевшие щеки дам, тянули жадные руки в потные декольте, отбрасывали их разноцветные боа, ища влажных поцелуев. Попельскому пришла в голову неожиданная ассоциация. Когда-то, во время филологической учебы читал и комментировал грамматическое произведение Марциана Капеллы под названием «Nuptiae Philologiae et Mercurii»[6]. То, что он видел здесь, назвал бы бракосочетанием Венеры и Туберкулеза.

Он встал у бара, закурил папиросу, а навязчивого бармена сплавил, заявив, что ждет кое-кого. Не отреагировав на его бурчание «так вокзал недалеко, там зал ожидания», смотрел на облапившиеся пары, на музыканта, который пытался выдавить какие-то баллады из своего горла и расстроенного банджо, и на двух студентов, не спускающих с него глаз. Смотрел за входом в уборную. Нашел ее быстро. Она находилось слева от бара.

Видя, что в этом направлении идет какая-то пара, вероятно, для того, чтобы завершить заключенную ранее любовную сделку, Попельский быстро двинулся в сторону сортира и прибыл туда первым. Наплевав на разочарованные крики, которые возносил к небу алкогольный Ромео, ворвался в уборную.

Его ум зарегистрировал очередной уже сегодня оксюморон. «Ресторанный туалет» — эта фраза подходила только для изысканной платной уборной в «Атласе», которую мыли несколько раз в день и которой руководил известный менеджер сего заведения пан Эдвард Тарлерский, называемый обыкновенно Эдзё. Да, это оксюморон, — думал он, — уборная находится в ресторанах, в закусочных находятся клоачные дыры, забрызганные говном ямы. Таковая в притоне «У селедки» принадлежала к этой второй категории.

Попельский вошел, закрыл скрипучую дверь и в грязно-желтом свете лампочки, висящей на проводе, огляделся за каким-то очередным письмом.

Резко постучали в дверь. Попельский сжал кулак, намереваясь им ударить ожидаемого Ромео, и распахнул ее настежь.

Перед ним стоял один из студентов, которые только что внимательно его разглядывали.

— Уважаемый пан, — начал студент, — у меня дело к вам…

— Что, бесплатно? — крикнул пьяница с толстой шлюхой у него сбоку. — Да отойдите вы!

— Подожди. — Попельский оттолкнул легко наглеца.

— Безобразие! — крикнул пьяница. — Люди! За бездурно тут свица!

— Не знаю, о чем идет речь, но какой-то мужчина, наверное ваш знакомый, угостил меня и друга котлетами и водкой, а кроме того, заплатил нам по два золотых, — говорил быстро студент. — Я за это должен вам сказать это: «Список жильцов Госпитальная, 30, едь фиакром и вели фиакеру тебя ждать». Это какая-то игра, пари?