Самая страшная книга 2022 [сборник litres]

Он закрыл лицо руками. Зажмурился наконец. И глухо сказал:

– Я пойду туда. Завтра с утра.

Атлантика была неспокойна. Огромные свинцовые волны катили угрюмо и непреклонно, лишь слегка морщась от едкого дождика, зарядившего на неделю. Мокрый гафель подрагивал от порывов ветра, надувающего трисель, его пошатывало в стороны, отчего весь двухмачтовый доггер рыскал, как гончий пес, мечущийся между двумя тропинками.

Герберт сидел на баке, подставив лицо ветру и брызгам. Надо было спуститься в трюм, насквозь пропахший рыбьими кишками, но он устал настолько, что не мог и пошевелиться. Гудели ноги после вахты, саднило ладони, покрытые многолетними мозолями от грубых траловых канатов, но в голове зияла восхитительная пустота – та, что приходит лишь после пятой кружки джина или по окончании тяжелой смены.

Рядом плюхнулся еще один матрос. Эту вахту они отработали вместе – хороший напарник, надежный, крепкий, жилистый. Только вот имени его Герберт так и не узнал. И не хотел знать.

Матрос тоже посмотрел на гафель, качнул головой.

– Эва как рыскает, – сказал он, обращаясь как бы к Герберту и вроде бы ни к кому. – Как француз под Ватерлоо.

Герберт поморщился. Слишком болезненно отозвалось в нем это слово.

– Да что ты можешь знать про Ватерлоо, – пробормотал он.

Но у напарника оказался хороший слух.

– Был я там. – Он сплюнул под ноги. – Шестьдесят девятый пехотный полк.

– Шестьдесят девятый? – удивился Герберт. – А батальон?

– Второй, – весело ответил матрос. И глянул иначе, с интересом. – А что? Только не говори, что ты тоже…

Герберт промолчал, стиснув зубы. Но парень не унимался.

– Нет, серьезно? Ты там тоже был? У генерала Кайлера? Полковника Мортона?

Герберта словно тряхануло от этого имени. Имени, которое он тщетно пытался забыть все последние годы. Долгие-долгие годы джина, рыболовных доггеров и пустоты.

Тщетно. Он все помнил. Помнил и то утро, когда он ушел из дома, от Амелии, ставшей мерзлой и чужой, ушел, неся на плечах гигантскую тяжесть, а в сумке – проклятые полковничьи зубы. Ушел, чтобы принять муки, но избавить от них крошку Элис.

Он ведь вправду хотел этого. Он решился. Но в Кошеме, на развилке дороги на Саутгемптон, он пошел влево – к близкому Портсмуту. В кармане звенели монеты – те самые, что остались от зубов, проданных в Лондоне. И было жалко, что они пропадут. Да и напиться тоже нужно было. Все-таки в последний раз в жизни – Герберт не строил иллюзий, что уйдет от Мортона живым.

Там, в знакомых портовых кабаках, он спустил все деньги. И там же, в пьяном забытье, сам не понял, как нанялся матросом на судно.

Потом был Бристоль. Был Ливерпуль. Был Дублин, Белфаст и Голуэй. В каждом порту, едва получив жалованье за рейс, он напивался до беспамятства. Он пытался забыть. Пытался не думать ни о чем. И в эти короткие блаженные часы, часы после пятой кружки джина, ему это удавалось. А все остальное оказывалось платой. К которой он был готов.