Царь горы [СЛЭШ 18+!]

— Он, конечно, хотел бы вернуться на политическую арену Великобритании? — поинтересовался Гарри.

— Я так не думаю. Он неплохо устроился в штатах.

Гарри замолчал. Он опустошил свой стакан стоя и вдруг сказал:

— Я не встречал ещё ни одного политика, который не хотел бы жрать сытнее и иметь больше, чем у него уже есть, поэтому вы меня ни за что не убедите в том, что ваш друг не хотел бы вышвырнуть Дамблдора с политического горизонта.

Риддл развёл руками.

— Всё же, бывает, люди меняются. Вам самому, похоже, алчные люди стали глубоко чужды.

— Я думаю, они и были мне чужды, — отозвался Гарри задумчиво. — Возможно, ближе мне оказались поэты и неудачники, потому что они слишком человеческие*, а я тоже всего лишь человек.

— Вы казус Вагнер*. Ницше говорил, что Вагнер резюмирует современность и культуры, и самоопределения — её упадок, но так же — что Вагнер обладает главной добродетелью декадентов — состраданием.

— Боюсь, культуре всегда приходится нелегко, — заметил Гарри, — и в каждом веке она в упадке, потому что эту бедную добродетель тщательно наряжают в богатства интеллекта, а они ей ничуть не к лицу.

Риддл рассмеялся.

— Гарри, — сказал он весело, — вы мне нравитесь, и поэтому на прощание я дам непрошеный совет. В вашей жизни есть и будут десятки, даже сотни людей, которые не верят ни во что: ни в бога, ни в чёрта, ни в себя, ни в этот мир. Они не станут верить и в вас. Они будут счастливы, если вы оступитесь и последуете их примеру, растеряете свой огонь и потухшим пойдёте в темноте в неизвестность. Это произойдёт не потому, что они плохие или злые люди, а потому что они слабые люди. Чтобы утвердиться в себе и своей силе, каждую вашу ошибку, каждый неверный шаг они будут разбирать, будто вы обвиняемый в тяжком преступлении, а они — ваш суд присяжных. Они приговорят вас за одну только мысль приблизиться к Микеланджело, за дерзновенность вашей мечты. Я человек, который прожил долгую и, в общем-то, непростую жизнь, были в ней большие взлёты, но и серьёзные падения. Ваша жизнь напоминает мне мою: она требовала определённой доли отваги, а обывателю ваша правдивая история покажется надуманной. Так вот, я убеждён, что лететь нужно как можно дальше, отринув любые границы, и что погибнуть в полёте, подобно Икару, — лучшая для нас судьба. Это призыв к нам жизни, потому что жизнь сама по себе — дерзновенный замысел, величайшая смелость природы. Мои слова, несомненно, вывели бы из себя некоторых окружающих вас людей, но вы — вы подумайте об этом. Чего бы вам хотелось на самом деле? Если вы хотите сытой жизни буржуа, полной материальных благ, так тому и быть. Но мне думается, что вы совсем другой человек, иначе сейчас, в эту самую минуту, вы не находились бы здесь и не слушали моих слов.

Гарри, неожиданно тронутый этим монологом, слабо улыбнулся.

— На скольких языках вы говорите? — вдруг спросил Риддл, внимательно изучая высокий лоб Гарри, на который волной падали чёрные пряди волос, и его умные, лукавые глаза. — Сдаётся, что вы отнюдь не так безграмотны, как может показаться на первый взгляд, и уж конечно, не так наивны, как желаете выглядеть. Подозреваю, что вы очень внимательный слушатель и потому превосходно умеете учиться. Не развеете мои сомнения?