Царь горы [СЛЭШ 18+!]

— Я сказал вам то, что нужно было сказать.

Гарри помолчал.

— Имеете в виду, даже вы до сих пор ждёте… ну… одобрения?

Риддл отставил рюмку и повернулся к Гарри, внимательно изучая его глаза.

— Видите ли, — заметил он неторопливо, — то, о чём мы говорим, амбивалентно. Искусство — это кот Шрёдингера. Пульсация с сиюсекундной сменой полярности заряда. Не удастся поймать момент, в который заряд был бы положительным или отрицательным. Он и то, и другое и в то же время нет. Быстрее мысли. В этой пульсации и полярности — и жизнь, и искусство. Художнику следует творить так, будто мнение условного Микеланджело ничего не значит и в то же время дорожить этим мнением больше всего на свете. Балансируя между ударами этого пульса, вы откроете для себя истину.

— По-вашему, так вообще возможно жить? — спросил Гарри, морща лоб.

— Да, это быстро сведёт вас с ума. Этот баланс — как узкий гребень Эвереста: один неверный шаг — и полетите в пропасть. Но если не упадёте… будете на вершине.

Гарри задумчиво смотрел на него.

— Чушь всё это, — отрезал он. — Этот ваш кот. Просто вы боитесь признаться, что любой художник хочет быть собой, поэтому не желает опираться ни на чьё постороннее, будь это даже Микеланджело. Но ведь ещё он хочет нравиться! — воскликнул Гарри с едва сдерживаемой злобой. — Всем! Как можно сильнее и таким, как есть. Он создает и тем, что создаёт, взывает: «Люби меня!», «Люби мою душу!» — потому что поэзия здесь, так же как и любовь! — Гарри ударил себя в грудь. — Отвергнуть его работу — всё равно что оскорбить его дитя, объявить, что оно ущербно, недостойно быть среди остальных, а значит и он сам ничего не стоит ни как художник, ни как человек!

Гарри с недоумением и долей страха ощутил в груди что-то острое. Он с силой сжал свой бокал — на мгновение показалось, что тот сейчас лопнет. Гарри быстро отставил его на столик. Риддл молча наблюдал за ним.

— Но тот, кто хочет одобрения, хочет всего лишь называться поэтом, но не быть им. Это псевдопоэзия, потому что она намеренно искажает и затемняет смысл, прячет его от остальных, прикрывая это вызовом интеллекту! На самом деле за этими интеллектуальными позывами ничего нет, голый цинизм и дистиллированное искусство, а там, где цинизм и нет сердца, — там поэзии не существует.

— Вы любопытный человек, Гарри Поттер.

Свои же слова взволновали Гарри. Конечно, он размышлял о том, как работает Северус, о чём он думает, когда давление на него так велико: публика, критика, скорость реакции, синхронная работа с коллективом, нервное напряжение, необходимость открыто делиться чувствами, которые Северус в обычной жизни склонен был прятать. Гарри заподозрил, что передать эмоции — раскрыть собственное сердце — самая трудная задача. Думал он и о Мендельсоне, и о бале повешенных в «Тейт модерн», о том удушающем, что чувствовал, когда видел работу Сальвадора Дали и Пикассо, потому что они не боялись ни условного Микеланджело, ни себя, и о том, что он сам был настоящий трус, жалкий, слабый мальчишка, не способный отстоять себя самоё, взглянуть в лицо той жизни, которую он для себя хотел. И Гарри привиделось, как Сальвадор Дали разрывает ногтями своё сердце, будто разверзается освещённый закатным солнцем каньон, на дне которого течет кровавая река, и огромные пальцы, узловатые испачканные пальцы художника, как каменные наросты, раздвигают края красных скал, погружаясь в реку крови, ища там дно, пробираясь сквозь неё, глубже в себя, в пропасть, где встречаются с огненной лавой и горят. А может, он держал своё маленькое сердце в руке, как окровавленную тряпку, и выжимал его на холст, чтобы добиться по-настоящему красного цвета.