Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
В этом контексте можно понимать размышления Гинзбург об искусстве – его ценности, смысле и вкладе в этическое понимание жизни. Она пишет:
Вывести из тупика [субъективизма] может только руководящий принцип поведения. Представление о жизни человека, как о разрешении задачи, осуществлении назначения. Жизнь как становление, так что все пережитое имеет смысл опыта или этапа [процесса]. При становлении [то есть в процессе становления] последующее не снимает предыдущего; оно наращивается на предыдущее[270].
Человек раскаивающийся: почувствовать реальность другого в собственных переживаниях
Теории Гинзбург, касающиеся этики, имманентного человека и описания человека извне, можно с поразительной конкретностью исследовать на примере двух повествований Гинзбург, которые входят в число самых сильных ее вещей; в них анализируются моральные слабости персонажа, у которого умирает кто-то из родных. «Заблуждение воли», где описывается смерть отца, – это квазификционализированное описание смерти дяди Гинзбург; между тем «Рассказ о жалости и о жестокости», где описывается смерть тети героя, – сходным образом квазификционализированное описание смерти матери Гинзбург[271]. В центре обеих вещей – вина и раскаяние. Герой Гинзбург анализирует, как из‐за своего эгоизма и изолированности оказался слеп – не разглядел, какова на самом деле была жизнь его родных. Он глубоко раскаивается в своем жестоком и эгоистичном поведении в недели и месяцы, приведшие к смерти, которая сделала его ошибки навеки непоправимыми. Более того, он чувствует свою ответственность за сам факт смерти близкого человека[272]. Гинзбург отказывается снять вину с автобиографического героя – переложить вину на среду или неподвластные нам обстоятельства (Ленинградскую блокаду, бедность, недостатки системы здравоохранения, бессердечную государственную бюрократию), подчеркнуто дистанцируясь от того, что считала недостатком многих романов XIX века.
В «Смерти Ивана Ильича» Толстой нарисовал портрет человека, который под воздействием приближающейся смерти взглянул другими глазами на прожитую жизнь и на смысл жизни вообще. Гинзбург, напротив, поглощена тем, как человек постиндивидуалистический, имманентный (в лице ее альтер эго) переживает смерть близкого, которую, как представляется, можно было предотвратить[273]. «Заблуждение воли» содержит детальнейшую реконструкцию физиологического процесса смерти старика, показанную глазами стороннего наблюдателя. Эн (герой повествования, первоначально носивший имя Оттер) проклинает себя за пассивность и неверные меры, предпринимавшиеся в ответ на ситуацию, но исследует смерть так досконально, что связанные с ней отдельные моменты и образы не дают ему покоя месяцами или годами[274].
Гинзбург называет смерть «прожектором», который «проливает внезапный свет на факты жизни», совсем как театральный софит высвечивает какие-то конкретные действия на подмостках. Она характеризует прожектор смерти такими словами, как «реалистический» и оздоравливающий: «а сознание, текущее мутным потоком, нуждается в этих прожекторах»[275]. В «Заблуждении воли» Гинзбург прибегает к мотиву раздирания завесы, чтобы прояснить запускаемые смертью процессы поиска истины и самоанализа:
Смерть вырывает участок бытия из темноты. Чтобы избежать боли, мы не позволяем себе понять жизнь родного человека. Но боль, причиненная смертью, так сильна, что она не боится никакой другой боли и раздирает завесу[276]. Мы ищем для себя концентрацию боли, потому что смерть близкого человека переживается как наша вина, требующая внутренней казни. Так смерть поднимает раскаяние. А раскаяние любит подробности и умеет устанавливать упущенную связь[277].
Смерть может возобладать над нашими обычными попытками инстинктивно избегать боли: мы, словно мазохисты, жаждем этой боли как кары и как толчка к процессам, которых требует больная совесть. В «Заблуждении воли» и «Рассказе о жалости и о жестокости» изображены попытки имманентного человека докопаться до истины в отношениях с теми, кого больше нет в живых.
270
ОР РНБ. Ф. 1377. Черновик «Мысли, описавшей круг» в записной книжке.
271
«Заблуждение воли» впервые было опубликовано в сокращенной версии: Новый мир. 1988. № 11. С. 137–154. В полной версии оно появилось в «Человеке за письменным столом» (Л.: Сов. писатель, 1989. С. 481–516), а также вновь было опубликовано в Гинзбург 2002. Все переводы из этого повествования сделаны мной. Повествование публиковалось в переводе на английский, сделанном Людмилой Гроувз и Мэри Плум (Ludmilla Groves and Mary Plume), под названием «Conscience Deluded»: Present Imperfect: Stories by Russian Women / Еd. A. Kagal and N. Perova. Boulder, CO: Westview Press, 1996. P. 41–67.
272
Следует отметить, что этот аспект до какой-то степени опровергает обобщенную мысль Гинзбург о бессилии человека ХХ века (или, возможно, подтверждает, что этот человек потенциально способен только разрушать).
273
Ранее Гинзбург критиковала Толстого за «обман зрения» в «Смерти Ивана Ильича» – за тот факт, что смерть касается только Ивана Ильича, а не его родственников: дочь, жена, доктора, слуги – все они изображены так, словно никогда не испытают мучений, связанных с приближением смерти. Именно поэтому, уверяет она, читатель находит этих персонажей столь неприятными (Гинзбург 2002. С. 275).
274
Там же. С. 608. Скрупулезное описание смерти другого человека напоминает то, как Герцен исследовал смерть своей жены; Гинзбург считала, что в его случае им руководило чувство вины (Гинзбург 1977. С. 267–268).
275
В набросках Гинзбург упоминает о плане описать «С<мерть> как прожектор». В одном из ее черновиков есть следующие слова: «См<ерть> столь сильно действующее впечатление, что она проливает внезапный свет на факты жизни. Как прожектор, внезапно направляемый на тот или иной участок» (ОР РНБ. Ф. 1377. Черновики «Заблуждения воли»).
276
По-видимому, эта разодранная завеса возникает также как метафора прозрения в сфере сексуальности и, возможно, восходит к финальной сцене «Балаганчика» Блока. См. гл. 3.
277
Заблуждение воли // Гинзбург 2002. С. 599.