Целитель, или Любовь с первого вдоха

— Ты… — выдыхает и гордо отворачивается, стянув руки на груди. Закрылась от меня наглухо. В ее тембре есть что-то до боли неуловимо знакомое, но я в таком состоянии, что вряд ли родного отца узнал бы. — Уходи, прошу. Жить будешь, царапины не глубокие.

— Да плевать на царапины! — поднимаюсь, Арина вдруг испуганно шарахается к шкафу, ладони прижимает к двери и смотрит на меня затравленно, словно готова отбиваться до крови, если посмею дернуться. Думает, что нападать стану и силой брать? В серых глазах прячется настоящий ужас, губы сомкнуты в кривую бледную линию. — Ты чего, Ласточка? — осторожно ступаю ближе, она впечатывается в шкаф спиной, наверху что-то звякает, что привлекает внимание нас обоих. Но я отмираю быстрее и оказываюсь вплотную к девушке. Нависаю и нарочно оставляю небольшое пространство.

Для выдоха. Для вдоха.

— Давид, я… умоляю, уйди, — но эти слова, хриплые, с придыханием, льются нежной рекой по моим венам, прибавляя давления в паху. Она бежит от своих желаний — это очевидно.

— Арин, ты можешь обманывать себя, соседа… даже воображаемого мужа, — усмехаюсь, нарочно не свожу глаз с ее искусанных губ, жду, когда она распахнет их, и кончик языка скользнет по коже. Соблазнительно так, до умопомрачения. — Но меня не проведешь. С тобой что-то не так. Со мной не так. С нами!

— Это ничего не значит, — ладони преграждают путь, обжигают, заставляя меня гореть живьем в личном пламени.

— Для меня… — еще ближе, еще плотнее, — значит.

— Услышь меня, Аверин! — не говорит, шевелит губами. — Я не твоя женщина.

— Чья тогда? Покажи мне этого мудилу, что тебя… так зашугал. Что бросил одну с детьми. Что оставил без гроша в этой задрипанной квартире.

— Не. Твое. Дело. Отойди, — толкается бессмысленно, — или я закричу.

— И? — наклоняюсь. — Кто придет на помощь? Давай же, кричи. Мне даже интересно на это посмотреть, Ласточка.

— Невыносим, — и она делает то, что я не ожидаю. Острой коленкой впивается между ног, отталкивает и хватает со стола настольную лампу. Отгораживается от меня, угрожая пырнуть плафоном, а я, скорчившись от боли, ржу и не могу остановиться.

— Зато, — откашливаюсь и со смехом перекатываюсь набок, хотя от боли в яйцах по щекам текут слезы, — теперь я имею полное право здесь поваляться.

— Дурак! — она с нервами ставит лампу на место, выставляет мне в угрозу указательный палец. — Я иду в ванную, а ты, извращенец-доктор, за это время должен отсюда свалить! Или полицию вызову!

Она спешит уйти, да только я переворачиваюсь на живот и бросаю ей вслед:

— Никого ты не вызовешь. Знаю, что прячешься и под чужим именем живешь.

Молчит, сверлит острым взглядом через плечо, сжимает кулачки, а потом, повернувшись лицом, выплевывает:

— Ничего ты не знаешь!

Сажусь на полу и, согнув колени, вытягиваю перед собой руки. Арина наблюдает за мной, напряженная, готовая сорваться и сбежать, но я понимаю, что ей некуда, а мое вмешательство на ее территорию — настоящая катастрофа.