Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3

— Вот и прекрасно, — сказал Томми. — Потом я тоже выйду к вам в сад.

Разговор с Айзеком доставил Таппенс огромное удовольствие. Луковицы высыпали из пакета, отобрали самые лучшие, обсудили, где именно их следует посадить. Сначала нужно было определить место для ранних тюльпанов, которые станут радовать глаз уже в конце февраля, затем для пестрых, у которых такой красивый ободок, и, наконец, для тюльпанов, которые, насколько было известно Таппенс, носили название viridiflora. Они расцветут в мае или в начале июня и будут изумительно красиво выглядеть на своих длинных ножках. А у этих совершенно необычный цвет — нежно-зеленый, пастельный. Они решили, что их следует посадить все вместе, кучкой, где-нибудь в отдалении, чтобы потом их можно было срезать и поставить в гостиной — получится великолепный букет. Но можно и высадить вдоль прямой тропинки, ведущей от калитки к дому, где ими будут восхищаться приходящие в дом гости. Помимо всего прочего, там они будут способствовать развитию художественного вкуса посыльных из мясных и бакалейных лавок, доставляющих на дом какую-нибудь баранью ногу или ящик с овощами.

В четыре часа Таппенс поставила на кухонный стол коричневый чайник со свежей крепкой заваркой, сахарницу с кусковым сахаром, кувшинчик с молоком и позвала Айзека, чтобы тот подкрепился перед уходом. Потом пошла искать Томми.

«Заснул, верно, где-нибудь», — подумала она, переходя из одной комнаты в другую. Она обрадовалась, увидев голову, торчащую из зловещей ямы на лестничной площадке.

— Здесь я закончил, мэм, теперь можно не беспокоиться. Все в порядке, — сообщил ей электрик, заверив, что на следующее утро начнет работать в другой части дома.

— Очень надеюсь, что вы действительно появитесь, — сказала Таппенс и добавила: — Вы случайно не знаете, где мистер Бересфорд?

— Вы имеете в виду вашего мужа? Он, мне кажется, наверху. Там что-то упало. Да, и что-то довольно тяжелое. Скорее всего, книги.

— Книги! — воскликнула Таппенс. — Ну, знаете!

Электрик удалился в свой подземный мир под проходом, а Таппенс отправилась на чердак, превращенный в еще одну библиотеку, специально для детских книг.

Томми сидел на верхней ступеньке невысокой лестницы. Вокруг него на полу лежало несколько книг, тогда как на полках зияли пустые места.

— Вот ты где, — сказала Таппенс, — а еще уверял, что тебе все это неинтересно. Сидишь себе и почитываешь. Все мне тут разорил, а я-то старалась аккуратно расставить эти книги.

— Прости меня, пожалуйста, — сказал Томми. — Просто мне захотелось кое-что посмотреть.

— Тебе не попались еще какие-нибудь книги с подчеркнутыми словами?

— Нет. Ничего такого не попадалось.

— Вот досада! — огорчилась Таппенс.

— Это, верно, была работа Александра, мастера Александра Паркинсона.

— Верно, — сказала Таппенс. — Один из Паркинсонов. Из этих многочисленных Паркинсонов.

— Он представляется мне довольно ленивым мальчишкой, хотя, конечно, ему пришлось как следует потрудиться, чтобы подчеркнуть все эти слова. Однако здесь больше нет никакой информации о Джорданах, — сказал Томми.

— Я спрашивала старого Айзека. Он многих знает в этих краях и уверяет, что не помнит никаких Джорданов.

— Что ты собираешься делать с бронзовой лампой, которая стоит возле входной двери?

— Хочу отправить ее на распродажу «Белый слон»[165].

— Почему это?

— Знаешь, она меня всегда раздражала. Мы ведь купили ее где-то за границей, верно?

— Да, не могу понять, зачем мы ее купили, должно быть, просто сошли с ума. Тебе она никогда не нравилась, ты говорила, что ненавидишь ее. Ну что же, я согласен: ее нужно продать. Она к тому же страшно тяжелая.