Танцующий на воде [litres][The Water Dancer]

– Живо в постель, Хайрам! Кому говорю!

Я только улыбнулся и помахал ей. Фина, качая головой, удалилась.

До вечера я пыхтел над комодом – счищал наждачкой старый лак. Работа позволила полностью отключиться; уже много дней я не чувствовал такой умиротворенности.

В ту ночь я спал крепко и без сновидений, а проснулся с вдохновляющим ощущением: у меня есть цель, у меня есть занятие, мне не нужно думать. Я оделся и поспешил в сарай. Восковая смесь как раз дозрела. Скоро комод был отреставрирован. Солнце, еще не достигшее невысокого предзимнего пика, заиграло в обновленных дверцах и стенках. Налюбовавшись результатом, я двинулся к сараю в расчете на очередной объект приложения сил, но заметил: по лужайке торопливо и явно ко мне идет Хокинс. Значит, Коррина приехала.

– Доброе утро, Хай, – поздоровался Хокинс. – Тебя ведь так называют?

– Кое-кто и кое-когда.

Мулат Хокинс был нездорово худощав. Его улыбка имела странное свойство – делать еще резче крупные черты лица. Оливковая кожа туго-натуго обтягивала это костистое лицо, выделяя сеточки зеленоватых жилок на висках. Глазки сидели в черепе глубоко и прочно, как граненые стекляшки в крышке жестяной конфетной коробки.

– Меня за тобой послали, – продолжал Хокинс. – Мисс Коррине угодно тебя порасспрашивать.

К дому мы пошли вместе, у входа в Муравейник расстались. Я завернул к себе в каморку, напялил ливрею и сменил башмаки на легкие туфли. Только теперь мог я подняться по черной лестнице и попасть в гостиную через тайную раздвижную дверь. Отец сидел на кожаном диване рядом с Корриной, держа ее руку в обеих руках. Лицо его искажала боль. Отец силился заглянуть Коррине в глаза, но попытки были заведомо тщетны, ибо Коррина не сняла и даже не откинула траурной вуали. Хокинс и Эми замерли, словно часовые, по обе стороны дивана, но на почтительном расстоянии – ждали распоряжений. Корринин шепот был достаточно громким – еще с порога я расслышал несколько фраз, которыми Коррина пыталась утешить своего несостоявшегося свекра. Он отвечал таким же выразительным шепотом. Предметом разговора был, разумеется, Мэйнард – точнее, улучшенная, облагороженная, неизвестная мне версия Мэйнарда. Этакий грешник на подступах к искреннему раскаянию. Внимая Коррине, отец согласно покачивал головой. Вот он заметил меня и разжал ладони. Корринина рука повисла, чтобы в следующее мгновение грациозно лечь на черный подол. Отец встал, смерил меня взглядом и вышел. Хокинс задвинул за ним дверь, а меня охватило дурное предчувствие. Определенно, отец и Коррина говорили не об одном только Мэйнарде.