Танцующий на воде [litres][The Water Dancer]

Наутро явился Роско, обнадежил:

– Можешь пока баклуши бить, Хай. Наработаешься еще.

Невелика радость – маяться на койке. Меня одолевали вопросы и страхи. Зачем солгал Хокинс? К чему явилась мне мама? Нет, срочно заняться делом, хоть каким-нибудь. Я оделся и вышел на воздух – прямо навстречу фаэтону, в котором на черепашьей скорости ехала с визитом Коррина Куинн. После смерти Мэйнарда она наведывалась почти ежедневно. Появлялась вместе с Хокинсом и Эми, от обеда до вечера молилась в обществе отца. Прежде такого порядка – молиться по целым часам – в доме не наблюдалось. Отец был реликтом отмирающей Виргинии; ему импонировало безбожие отцов – основателей США, оправданное общей неопределенностью той давней поры, общей тенденцией все ставить под вопрос. Теперь, когда в лице Мэйнарда была уничтожена единственная инвестиция в будущее, отец вспомнил о христианском Боге; только Бог у него и остался. Я помедлил на выходе, пронаблюдал, как Хокинс помогает женщинам выбраться из фаэтона – сперва госпоже, затем горничной, как все трое шествуют к дому. По какой причине эти люди внушали мне суеверные чувства? Я тогда не знал. Мне при них себя самого почему-то стыдно было.

Я задумал действовать как в отрочестве – иначе говоря, искать, кому бы могли пригодиться мои услуги. Заглянул в кухню, в коптильню, на конюшню; прошел в сад. Везде меня встречали сочувственные взгляды. Определенно, Фина или Роско, а может оба, строго-настрого запретили остальным невольникам давать мне даже легкие поручения. Ничего, сам разберусь, где в хозяйстве непорядок. Только сначала сменю ливрею на рабочие штаны с рубахой. Так-то лучше. Я вспомнил о сарае с западной стороны двора. Там отец складировал старую мебель: кресла, подставки для ног, бюро – простые и с выдвижными крышками – и прочее. Близился полдень. Было сыро и зябко. Лиственная прель мигом налипла на башмаки. Я отворил дверь сарая. В квадратное окошко лился на гору хлама бледный ноябрьский свет. Я различил секретер эпохи Адамса, диван с выгнутой спинкой, угловой стул из атласного дерева, высокий узкий комод красного дерева и прочие экземпляры – ровесники самому Локлессу. Из сентиментальных соображений я решил начать с комода. Именно в нем отец когда-то хранил семейные реликвии, а Мэйнард любил вывалить добро из ящичков, перещупать своими лапами. Определившись с объектом работы, я поспешил в Муравейник, вооружился фонарем и долго шарил по чуланам и закуткам, пока не нашел банку воска, бутылку скипидара и ненужный глиняный горшок. Уже на воздухе я смешал в горшке воск со скипидаром, оставил «доходить», а сам выволок комод из сарая. Голова закружилась, я долго не мог отдышаться, стоял согнувшись, уперев ладони в колени. Распрямившись, я увидел на лужайке негодующую Фину.