В пору скошенных трав

— Верно, соко́л. Я тоже никогда не разбавлял! Разбавлять, знаете да, только портить. Разбавляют, к примеру, мед глицерином, чтоб не сахарился. И какой же после этого мед? Ни то ни се…

Митя взял ржавую вилку, подцепил «кочеток»… И подумалось вдруг, что духом и хранительницей этого дома была бабушка, почти незаметная за полыханьем дедова характера. Не стало ее — и разом все увяло, запылилось. Дед лишь казался стержнем, а без бабушки потерялся, обветшал, как эти стены, запаутинился, как помпезный плакат…

Присев на краешек лавки, дед с удовольствием смотрел на внука, впервые попробовавшего кушанье, приготовленное им, — просыпалось ревностное чувство хозяйки, состряпавшей блюдо и наблюдающей, понравилось ли… Понравилось. Видно, что понравилось. Не без самодовольства погладил бородку. Потом отвлекся, задумался, набил трубочку махоркой.

— Ну, как солдатское-то житье?.. Поди, осточертело за войну?

Митя, выбиравший корочкой сало со сковородки, ответил не сразу. Но дед и не очень слушал его — свое вспомнилось…

— Теперь, конечно, все по-другому… Да ты и сам в офицерских чинах — не то что я, знаете да… — Вновь раскурил трубочку, перекинул очки со лба на нос. — Я, понимаете ли, рядовым до остатних дней так и пробыл… Но не в том дело. За чинами никогда не гнался. Человек я сугубо штатский, знаете да, и все равно мне — что солдат, что генерал… Тут другое… Я тебе вот о чем хочу… Понимаешь ли, соко́л, мне солдатчина чуть гибель не принесла… Добровольную смерть раньше срока, знаете да… Самоубийство, попросту говоря… А вместо этого получилось так, что попал я в медицину, определил специальность на всю жизнь — и не жалею об ней нисколько… Прекрасное, знаете да, занятие… Но я не о том… О чем же? Да, о солдатчине, — опять кинул очки на лоб, глянул по привычке в окно, как бы выискивая там что-то давнее, неуловимое. — Понимаешь ли, соко́л, в те времена совсем по-другому было в армии… Да-а-а… — Пожевал бородку, раздумывая, продолжать ли. — Совсем по-другому… — И уперся потяжелевшим взглядом: — Скажи вот — тебя во время твоей службы по морде били?.. Нет. Застрелил бы, говоришь, если б кто ударил… — Дед ссутулился, сжался в комочек, прирос к лавке. — А ко мне, соко́л, привязался один офицеришко… Да-а-а… Очень ему понравилось, подлецу, бить меня по морде, понимаете ли… Находил он в этом свое удовольствие. Никого, кроме меня, не бил… А меня, чуть увидит, чуть встретимся… Р-раз в зубы — и пошел дальше… Весь я опух, все лицо болит, нет сил… Каждый день заладил раза по два, по три — со всего маха, ни за что — р-раз в зубы, и пошел по своим делам. Тогда-то это было обыкновенно… Офицер мог нижнего чина бить. А мне-то как?.. А?.. Ну и довел меня. Решил я: сегодня ночью повешусь. Место присмотрел, все приготовил… А в обед входит в столовую, как сейчас помню, наш ротный и говорит: есть, говорит, грамотные? Объявляется, говорит, набор в школу санитаров. У меня так ложка и упала. Не могу ни встать, ни ответить, ничего не могу… Дружок мой, наш, рязанский, сапожковский, толкает меня: «Чего ж, Касьянка?» А я как прирос, как пень сижу… И тут ротный глянул на меня: знал он, что я грамотный — тогда таких раз-два и обчелся — «Симеёнов», говорит… Ну, тогда я вскочил: «Так точно, ваше благородие…» Не помню боле ничего… — Дед потер глаза под очками. — Так вот и избавился… И попал в санитары… Ну и так далее потом, как говорится, пошло своим ходом…