Мальчик, которого стерли
- Автор: Конли Гаррард
- Язык: русский
- Переводчик: FleetingGlimpse
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Мальчик, которого стерли». Краткое содержание книги:
Здесь больше семейной истории, чем рассказов о терапии (и она значительно интереснее, потому что это только и можно противопоставить той терапии — множество подробностей, усложняющих картину). Здесь нет ни одного самоубийства, и вообще с внешними драматическими ситуациями даже недобор: сидят ребята кружком и занимаются терапией, и практически все. Зато играют в PlayStation, едят гамбургеры, поют «Summertime» и смотрят «Страсти Христовы». Только потом почему-то их тянет в окошко автомобиля выброситься на полном ходу. Но вы уже никогда не забудете, для чего могут служить толстые русские романы.
Это реальная история и да, описанная с литературными амбициями, что здесь, наверное, самое занятное, потому что историй-то таких полно.
В 2018 году вышла экранизация мемуаров Конли — фильм «Стертая личность» с Николь Кидман и Расселом Кроу.
— Не торопись, — сказал Смид.
Я мог бы броситься бежать, подумал я. Мог бы распахнуть стеклянную дверь и бежать по улицам, пока не доберусь до какого-нибудь парка, где смогу спрятаться.
Звон металла по металлу из кухни. Я снова откашлялся и добавил свой голос к общему хору.
ДРУГИЕ ПАРНИ
Я стоял у входа в спальню общежития с картонной коробкой, прижатой к груди, белые бетонные блоки лестничного пролета были покрыты клубками паутины и пыли, и я дышал воздухом здания, которое не было домом: ни белья с цветочным запахом, ни кухонной столешницы, обработанной перекисью водорода, ни страниц семейной Библии, которые, раскрываясь, издают запах десятилетий бережного обращения. Вместо этого я чуял запашок частичного разложения, апатии и того, что я скоро буду узнавать как запах других парней.
— Черт, — сказал я, коробка чуть не выскользнула из рук. Это было приятно — выругаться вслух. Приятно обрезать успокаивающее «ч-ч-ч» резкой гласной. Здесь, в этой маленькой Мекке свободных искусств, не лишенной лукавого пресвитерианского оттенка, которая отказывалась принимать себя слишком всерьез, некому было помешать мне выругаться. Я мог посещать часовню днем в четверг, если хотел; а если не хотел, то ничего страшного. Я не отличался бы от большинства студентов, если бы вовсе не обращал внимания на колокол, который мягко гудел над студенческим городком, ни к чему не обязывая. Я представлял себе этот звук, когда шел с занятий, с улыбкой вспоминая столько обязательных церковных служб, меркнувших перед настроем «carpe diem»[6] некоторых гуманитарных курсов.
— Черт, — сказал я снова. Мой голос разнесся эхом. В смежном коридоре открылась дверь ванной, парень с вялым подбородком и черными волосами высунул голову, окинул меня скучающим взглядом и захлопнул дверь. Здесь, казалось, никому не было дела до того, что я говорил или совершал.
Я смотрел, как мои родители уезжают по извилистой асфальтовой дороге, вниз по склону холма, заросшего сосновым лесом, всего тридцать минут назад. Я стоял в белых спортивных тапочках на краю тротуара, новичок в первый день учебы, держа последнюю коробку, набитую пустыми фоторамками, и я не собирался заполнять их фотографиями своей семьи. «Семья стоит тысячи слов», — было написано на верхней рамке. Вспышка солнечного света с заднего стекла, и моих родителей больше здесь не было.
По пути сюда, заметив колокольню студенческого городка, маячившую на вершине холма, мой отец громко присвистнул с водительского места. Я сразу же понял, что он имел в виду: на него производило впечатление любое здание, которое требовало восхождения, все, что тянулось к невозможной возвышенности. Наша церковь только что установила новый белый шпиль с узким окном-бойницей, которое ловило солнце на восходе и закате, прежде чем отпустить его обратно в небо. Отец строил планы, как устроит такую же башню, а может, и чуть повыше, предвкушая день, когда его назначат пастором собственной преуспевающей церкви. В этом месяце, после того, как он провел несколько лет, советуясь с Богом наедине, он решил публично уступить призыву Господа стать пастором. Теперь он постоянно говорил о том, какую церковь хочет построить, о группе единомышленников, богобоязненных людей, которых он однажды назовет своей паствой.
— Черт, — повторил я. Фоторамки звякнули, угрожая рассыпаться. Всего несколько минут назад я носил коробки вдвое и втрое больше, чем эта, просто чтобы доказать, что я сильнее отца, смотрел, как пятна пота, похожие на мотыльков, растекаются по спине его хлопчатобумажной футболки, пока я следовал за ним вверх по лестнице, и я чувствовал свое превосходство, потому что не обливался потом, а мама направляла наше восхождение, умоляя, чтобы мы, Бога ради, смотрели, куда идем.
Теперь его не было, и хватка моих пальцев ослабла. Одна из рамок упала и зазвенела вниз по ступеням, тончайшая трещина в виде буквы Z обрисовалась на стекле.
— Помочь? — спросил чей-то голос. Он раздался откуда-то снизу и подскочил ко мне. Вот так я буду потом это вспоминать: подскочил. Нет, наскочил на меня, буду думать я. Перехватил.
Я передвинул коробку на правое бедро. Сквозь металлические перила я увидел внизу, как две руки сжимают плотный шар из грязной одежды, белой, уже помятой. Руки обрели очертания, когда приблизились: две тонкие линии, заметно похожие на мои.
Я сбросил за это лето фунтов пятьдесят. Сначала это было постепенно, еще до того, как я порвал с Хлоей, потом так внезапно, что некоторые друзья не могли узнать меня, когда видели, как я бегу вдоль по улицам нашего города, полным выбоин. Я отказывался съедать больше пятисот калорий в день и вдобавок мучил себя бегом как минимум два часа каждый день. Отчасти это было покаяние за мой провал с Хлоей, отчасти — противостояние тому, что, как я чувствовал, люди ожидали от моего будущего в церкви; в этом снижении веса было что-то от гнева, мазохизма, граничившего с анорексией, и это пугало моих родителей: они каждый день спрашивали, что со мной, хотя, похоже, связывали это поведение с моим решением вести активную жизнь и отречься от сидячей жизни геймера, которую я вел. Нельзя было сказать, что я выбрался из всего этого нетронутым, но тем, что осталось, я гордился: тем другим человеком, которого я выкапывал из себя, анонимностью его красоты и стройности. Я обладал тем, что, как сообщат мне в аудитории 101, на курсе психологии, составляло тайну человеческой красоты: истинно средние пропорции.
6
Carpe diem — буквально — лови день (лат.), то есть не упускай момент, наслаждайся жизнью.