Изгой

– А изюм вполне хорош, и без косточек!

Юрий прожевал горсть, сыто рыгнул. Кормили теперь его не сказать чтобы хорошо, татарки давали ему все то, что сами ели, как говорится, с собственного стола. Только кушали они не охти – баранина да, ее варили чуть ли не каждый день – вначале казалась очень вкусной, а теперь слишком жирной. Лепешки пресные, брынза, часто перепадал кумыс. Пойло из перебродившего кобыльего молока показалось отвратным, но потом привык как то, теперь даже вкусным находил и немного бодрящим.

Сладости, типа содержимого плошки, ему перепадали часто – татарки отдавали их ему постоянно, подкармливали вкусненьким, чем могли, дабы «пламя любовного костра не угасло».

– Не жизнь, а ягода-малина, только на душе чего-то дюже сильно погано. Будто сволочь я последняя, и дела творю подлые!

Юрий в очередной раз отплюнулся и мучительно покраснел, припоминая, что было прошлой ночью. Какое-то свингерство сплошное, барахтанье в клубке, потные тела теток, которым он задал жару. Поначалу он все никак не мог толком раскрепостится, но с каждым днем становился все уверенной – а татарки с самого начала не стеснялись, изголодавшись по любовной ласке – Ахмед, из того разговора, что понял, два года не ночевал в гареме…

– Тебе веру нашу принять надобно, Арыслан могучий, – «Лошара» провела пальчиком по его груди, горячее дыхание обдало ухо. А вот «Кощейка» привалилась на его ноги, играясь с неким органом, которым он сегодня ночью доставил им немало удовольствия.

Странно, но сейчас он не испытывал отторжения к теткам, привык что ли – да и они начали доставлять ему немалое удовольствие, творя порой то, отчего девчонки в его прошлой жизни отказывались. Да и не такие они и старые оказались – ханум на четырнадцать лет старше, а «кощейка» всего на пять. Да и речи татарской его научили, и по-русски болтали при этом – он такой язык научился понимать, да и сам на нем говорить стал неплохо – видимо, в языковую среду полностью погрузился.

– Ты наш Лев, никуда мы тебя не отпустим, услада телес и души наших, – вторая хозяйка принялась целовать ему ноги, иной раз тщательно вылизывая – ее острый язычок начал возбуждать порядком измотанного ночной баталией «льва». Этим именем его стали именовать обе татарки, глаза которых подозрительно заблестели в ночной тьме.

– У тебя будет лавка в городе, а наставником в вере мулла. Сын тебе товара всякого из походов привозить будет, а ты торговать ими беспрепятственно. А как старый Ахмед умрет, болен он сильно, до зимы не доживет, то мы тебе еще дубильню отдадим, наш повелитель, и женами тебе верными станем, обещаем.