Адам

12

Отблеск света во тьме.

Голоса.

Мрак постепенно сереет. Обретая очертания серого потолка со свисающими с него пучками трав.

Тело будто налито свинцом.

Рядом – ворчание. Рука угодила в густой мех. Тяжесть на груди. Перед лицом появляется округлая мохнатая мордочка в масочке с торчащими над ней ушками. Влажный нос тыкается в кончик её носа. Ракета облизывает ей лицо.

Ворона обнимает своего друга.

Плечо перебинтовано, отдаёт болью.

– Рана неопасная, – услышала она голос Адама. – Я смог только остановить кровь. Дальше мне помогли.

Девушка повернула голову.

Адам сидел на стуле рядом с её кроватью. Бледный, почти совсем прозрачный, с чёрными тенями под глазами, усталыми до предела. Казалось, будто его выпили без остатка. Но на его тонких губах играла счастливая улыбка.

– Ракета привёл наших, – сказал Адам. – Пастырь меня вымотал. Я бы не смог лечить.

Он помолчал и добавил:

– Я уж думал, что потерял тебя…

– Ничего, – пробормотала Ворона с улыбкой, – меня так просто не возьмёшь!

Адам взял её за руку.

– Ты меня напугала.

Ворона нежно сжала его пальцы.

– Что произошло?

Адам пожал плечами.

– Люди обступили нас. Даже бойцы Пастыря не дали нас убить. У каждого кто-то болен, и люди решили дать нам шанс.

– Я и не заметила, как ты успел всех переубедить, – попробовала сострить Ворона.

– Да я и сам не заметил, – хохотнул в ответ Адам. – Но, видимо, люди решили ко мне прислушаться. И, похоже, что мы справились.

– А что с Пастырем? – осторожно спросила Ворона.

– Ничего, – спокойно ответил Адам. – Беседует с папой.

– Как пленник? – спросила Ворона.

– Ой, нет! – поморщился Адам. – Пастырь сам приказал впустить отряд отца. И разрешил нам лечить больных. Тем более, что с папой пришли и местные…вернулись домой.

– Что это с ним? – искренне удивилась Ворона.

Адам стал ещё серьёзнее.

– Понимаешь, когда мы с ним сцепились…мы волей-неволей открылись друг другу.

Он осёкся.

– Давно я не видел столько боли, ужаса, отчаяния и скорби.

Ворона осторожно спросила:

– Он…ведь как ты?

Адам бросил на неё внимательный взгляд.

– Да, – коротко ответил он. – И даже из тех, кто старше. Возможно, он один и остался. Как-то выжил и в огненных штормах, и во тьме ночи, что наступила после Судного Дня. И я бы не хотел видеть и переживать то, что видел он. Он видел, как горели города и леса. Видел, как вскипали воды в реках и озёрах, и как оттуда выбрасывались обезумевшие от боли, сварившиеся заживо несчастные твари. Видел людей, которые и на людей-то уже не были похожи. Видел сгоревших заживо мертвецов, которые брели куда-то, не разбирая дороги, пока не падали. И, ведь, это всё было делом рук человеческих. Он искренне ненавидел людей за всё это. И, в то же время, искренне жалел и любил их. Пастырь стал жестоким, конечно. Но он из тех, кто себя не пожалеет, если нужно спасти людей. Для него превыше всего идея, в которую он верил. Он верил, что только так может спасти людей. Долгое время он один скитался по выжженным пустошам, на грани жизни и смерти. Он был бесконечно одинок. И подбирал таких же одиноких, полубезумных от ужаса, как и он. Он искренен в своём желании дать людям новую надежду. И не мне его судить.