Сахар на дне

— Я серьёзно, Шевцов. Она ушла с работы и пропала, а поздним вечером ты приносишь её без сознания и в мужской одежде. И самое страшное тут, заметь, что приносишь её именно ты.

— Не знаю, что тебе обо мне рассказывала моя сестрица, — складываю руки на груди. Телки такие тёлки. Слишком во многое посвящают друг друга. — Но…

— Ей и не пришлось. Стоит тебя один раз увидеть, чтобы понять, какой ты придурок.

— Ты вообще смертная?

Начинаю закипать. Ещё ни одна овца со мной так не разговаривала. Даже моя заботливая мачеха и та слова подбирала, когда решила отправить подальше от своей дочери. А у этой борзометр, по ходу, зашкалило окончательно.

Но, наверное, по моему лицу всё же поняла, что ждёт её, продолжи она в том же духе. Потому что вздохнула и притихла.

— Что ты ей вкатал?

— Ничего криминального.

— Ну не мятный же чай с валерьянкой.

— Не переживай. Всё с ней нормально. Проспит минимум до завтрашнего вечера, а потом сама тебе всё расскажет.

Ухожу не прощаясь, спиной ощущая горящий взгляд тощей брюнетки. Даже хорошо, что у Фоминой есть такая подруга, есть, кто заботится о ней от чистого сердца. Её мамаша и в подмётки не годится.

На улице вдыхаю холодный воздух до боли в лёгких. Усмехаюсь, своим мыслям. С днём рождения, Шевцов. Четвертак разменял, а так и плаваешь на обочине этой сраной жизни. На полях газетных полос. Армия — хорошая школа, вот только реальной жизни она не учит. И приходится тыкаться носом, как слепой котёнок. Котёнок, которому уже двадцать пять.

Сажусь за руль тачки, купленной отцом и чувствую горечь где-то то ли в груди, то ли в горле. Я так не хочу. Я люблю отца и уважаю, но должен выбраться сам. И пока те пути, которые наметил, кажутся какими-то непроходимыми дебрями с кучей тупиков. Почему Хоминич так не желает расстаться с «Драконом», если эта баржа при таком управлении скоро утонет? И на мои предложения не отзывается. У нас есть ребята с большим потенциалом, но без финансирования им выше областных не прыгнуть. И есть люди, которые бы поспособствовали. Но Хоминич упёрся. Бухгалтерия тоже мутная какая-то. Нихера не пойму пока.

Мысли переключаются на бестолочь. В какой-то момент думаю, что перегнул палку. Но нет. Так было нужно. Ей необходима исцеляющая боль, когда чтобы встать, нужно плашмя шлёпнуться на пол. Этому меня научили в армии, и за это спасибо. Сколько раз я видел, когда парни с боя возвращались не полностью. Ноги, руки, голова вернулись, а мозги — частично. И кому-то хватает ночи, чтобы прийти в себя, а кто-то так и зависает. И наш комвзвод научил возвращать таких. Им нужно почувствовать боль и шок в настоящем, чтобы призвать свою потерявшуюся часть. Это работало со всеми, в том числе со мной. Сработает и с ней.

Домой приезжаю уже около одиннадцати. Просто хочется спать. Душ приходится сделать похолоднее, потому что я вспоминаю предыдущий душ. «Поцелуй меня…» Что же ты делаешь, девочка? Игры с огнём к хорошему не приводят. Но какая же она была тёплая. Мягкая и дрожащая. И как же хотелось сжать её тонкие запястья над головой и прижать к холодному кафелю, а потом стереть, вытравить из бестолковой башки те жуткие воспоминания о поглумившихся над ней уродах. Ведь я уверен, что рафинированный одноклассник так и не смог этого сделать. Вряд ли бестолочь дала за этот год к себе прикоснуться. И этого тоже стереть. В порошок. Тупой дятел, как можно было так это оставить? Почему он не встряхнул её и не заставил забыть о случившемся? Импотент херов.