Конан и слепая богиня

В мёртвый час перед рассветом бодрствовали всего два человека: Ардазир, который предпоследним нёс стражу, и Тургут. Пульсирующая боль в виске, опухшем после удара Конана, а главное — унижение перед взорами всей шайки не давали ему заснуть. Никто его ни в чём не упрекал, но на лицах других он видел разочарование. Добыча ускользнула, потому что его разведка не удалась. Необходимо завоевать признание опять. И он знает, как. Тот тёмно-чалый, что его выдал. О, Эрлик, такой породистый стоит больше, чем сундук с золотом или жизнь перворождённой дочери! И, несомненно, он принадлежит тому гиганту с бледными глазами, который сразил его одним ударом. Он украдёт коня и исчезнет в пустыне, прежде чем кто-то пробудится! Он сам был без сознания, когда главарь обещал комедиантам гостеприимство, поэтому не мог протестовать. Затронутая честь банды сохранится, а счёт сравняется. Тихо, чтобы не разбудить двух других спящих в палатке, кочевник откинул одеяло.

Степь, купаясь в лучах нарастающего месяца, волновалась, как море из серебра. Ардазир пошевелил догорающие угольки и подбросил в огонь несколько сухих веточек, чтобы хоть немного согреть руки. «Собачий холод, — в душе посетовал он и плотнее завернулся в свой тонкий бархатный плащ. — Поскорее бы добраться до цивилизации, где наконец, благодаря чудесной силе хрустального талисмана, можно будет наслаждаться благополучием. Необходимо также позаботиться о Митанни — если та захочет».

Внезапно его окатила волна желания погладить, поласкать гладкие стены мерцающей шкатулки. Всё равно все спят. Ардазир осторожно огляделся. Кругом царила мёртвая тишина. Развязав кожаные шнурки, он полез в сумку. Даже при тусклом свете угольков драгоценность засияла, вспыхнув тысячами искорок. Красные отблески, ослепительно сверкая, текли по рукам зачарованного Ардазира, как кровь, хлещущая из жил. Он восхищённо смотрел, как талисман пылает всеми оттенками красного, полностью игнорируя всё, что происходило вокруг него.

Удар кинжала, нанесённый сзади под левую лопатку, чуть не сбросил его в огонь. «Возможно, это обрушилось само небо, чтобы наказать меня за все мои грехи», — осенило напоследок юношу. Он упал возле пылающих углей, укрыв драгоценную шкатулку своим телом. Потом его сознание начало угасать, и уже не чувствовал, как чужие жадные руки нетерпеливо вырвали из-под него ту вещь, которая была для него ценнее всего.

— Положи это! — леденящее прикосновение металла на горле было более красноречивым, чем сопровождающие его слова.

Кочевник осторожно положил шкатулку на траву возле неподвижного тела и медленно повернулся.