Мир, который построил Хантингтон и в котором живём все мы. Парадоксы консервативного поворота в России

В каждом шаге, который большевики старались рассматривать как вынужденный – ограниченном признании рынка через НЭП или временном отказе от мировой революции во имя «социализма в одной стране» – «сменовеховцы» видели закономерность и неизбежность. «Ленин, конечно, остаётся самим собою, идя на все эти уступки, – писал Устрялов. – Но, вместе с тем, несомненно, “эволюционирует”, т. е. по тактическим соображениям совершает шаги, которые неизбежно совершила бы власть, враждебная большевизму. Чтобы спасти советы, Москва жертвует коммунизмом»[80].

Большевики, взяв бремя государственной власти и рассматривая её как опасный с моральной точки зрения инструмент, сами оказались им инструментализированы. Их революционная практика, предпринятая извне государства, пыталась подчинить его задачам антигосударственного и освободительного морального порядка. Но диктатура пролетариата постепенно свелась к качеству диктатуры бюрократии над пролетариатом. Под воздействием обстоятельств, средство одержало победу над целью. Можно сказать, что революционное кантианство (действие вопреки обстоятельствам) большевиков проиграло консервативному гегельянству, представленному сменовеховцами (то есть, новые революционные власти подчинились духу национального государства вопреки своим произвольным намерениям).

Важно, что «сменовеховцы» не капитулировали, признавая историческую правоту новой власти, а, напротив, открыто говорили о том, что она сама вынужденно капитулирует перед своими собственными принципами. Они были не просто попутчиками, но носителями иных убеждений, воплощённой «правдой классового врага», необходимой для оценки собственных сил в поворотный исторический момент.