Меланхолия

Размочили землю бесконечные дожди. Крупными хлопьями, словно белый рой, снег падал на сырую землю и тут же таял в грязи.

Люди и животные попрятались в хаты, хлева и теплые углы, потому что не на шутку задул сиверко и стужа.

А в это время апликант с окоченевшими, красными и непослушными руками еще носился по полям с теодолитом, искал неувязку в съемке и не представлял себе худшей доли... Медленно центрировал он инструмент на размокших межевых знаках с подгнившими столбиками. Молчаливые и послушные работники таскали стальную ленту, время от времени разжигали костры, грелись у огня и тогда немного оживали. Апликант тоже присаживался возле них на корточки и грел руки, дышал на пальцы, пытаясь хоть немного их согреть. Однако пальцы все равно плохо слуша­лись, с трудом держали карандаш и были красные, как свекла, и болели.

Короткий день быстро клонился к вечеру.

В дыму, стлавшемся над землей, и надвигавшихся су­мерках быстро терял четкие контуры придорожный оль­шаник и незаметно сливался с окружающей серой мутью.

Костер разгорался, и работники оживали.

— Вчера после обеда,— рассказывала смешливая Михася, чтобы согреться,— Казюк едва не помер. Уступил Стасюку две сажени своей земли и разругался с теткой, вот и схватил его живот. Ушел от нее к Стасюку и лег под образами... Все решили — умирает. Насыпали ему в бутылку ложку сажи, ложку соли и залили водой,— пей! — говорят ему. А он: «Не хороните меня тута. Везите меня к Са­вицкому Полю».— «А тута?» — спрашивают... «Тут все пусть озером заплывет: и хаты, и люди, и кладбище, Ой-ой ой-ой! Пусть, говорит, вот так скорежит (Михася показала руками, как это делал Казюк), пусть вот так помутит... вот, да в болото... Отнесу я свой рубль божьей матери остробрамской, чтоб они счернели, как сажа, все эти при­ходы вокруг». А сам черный, черный от сажи... Лежит, стонет...

Все хохотали, и сам Казюк, слушая эту комедию, смеялся.

— А, дурочка! — только и сказал он, продолжая греть руки над огнем и отводя глаза от горького дыма.

— А отец Каролинки ночью по полю бегает,— влез в разговор Франек.— Отец Каролинки,— рассказывал Фра­нек,— когда оценивали землю, с поля убежал, а сейчас, ко­гда дали вместо десяти только четыре с половиной десятины, решил ночью шагами промерить колонию вдоль и поперек. Считает-считает, собьется, подхватит полы и бегом на­зад — снова начинает считать.

Франек делал отчаянные попытки развеселить компа­нию, однако никто не смеялся.

— Не мели чепуху, молокосос! — сердито посмотрел на него старый Казюк, и мальчишка умолк.