Южный поход (СИ)

Атаке кивнул. Глаза у него оказались длинные и большие, как у индоевропейца, вот только кожа черная, сожженная на степном солнце.

— А теперь езжайте, — распорядился Суворов. — Всех пленных отпускаю, нам лишние рты ни к чему. Но помни, что я сказал, впредь пленных брать не буду. Шутки в сторону.

Снова не веря ушам, бий поднялся и спрыгнул с арбы.

— Помоги ему, Сережа, — сказал генералиссимус. — Выдайте коней и пусть едут, куда хотят.

Адъютант с переводчиком тоже слезли с повозки и пошли вместе с бывшим пленником, выпустить его из неволи.

Армия тем временем продолжала переход. Суворов зевнул, он не спал уже полтора суток, почти с самого начала выезда из Орска. Он пробормотал: «Витенька, я подремлю чуток» и улегся на дне арбы. Я не стал мешать и тихонько спрыгнул с подводы. Изнутри немедленно послышался храп нашего военачальника.

Солнце стояло высоко, припекало, как на курорте. Я никогда не думал, что в степи может быть так жарко. Почему бы и нет, в конце концов, если здесь почти негде укрыться от зноя.

Когда я нашел Смирного и взобрался в седло, в очередной раз проклиная саднящие мозоли, ко мне подъехал Яков Германов, ученнейший человек, изрядный математик и последователь Ньютона. Как и полагается башковитому члену Петербургской Академии наук, он обладал высоким широким лбом, тонким носом и отточенным голосовым инструментом, натренированным в многочисленных научных спорах. Исполняя постановления Павла, сей фанатик науки даже здесь, в степи, в тысячах километрах от столицы, напялил на себя парик, усердно напудрился и нарядился в неудобный сюртук. Он был в составе группы ученых, которых за неведомые прегрешения насильно погнали в эту ужаснейшую поездку.

— Вы, говорят, по лекарской части да еще, вдобавок, и писарь у командующего? — спросил он, картавя согласные с легким немецким акцентом.

Я выжидательно согласился. Неужели моя слава выдающегося ученика Авиценны прокатилась по всей армии и теперь я отниму кусок хлеба у армейских хирургов?

— Стало быть, вы человек с научным складом ума, а значит, как раз такой и пригодится для решения нашего спора, — сказал Германов. — Не будет ли вам угодно проехаться с нами для решения маленькой научной проблемы?

Вообще-то я намеревался проехаться к ближайшей повозке и по примеру Суворова хорошенько выспаться, но мой научный коллега так умоляюще смотрел на меня, что отказать ему не было никакой возможности. Я вздохнул и согласился.

Ехать пришлось в самый конец корпуса. Солдаты на подводах с любопытством глядели на нас, «яйцеголовых» людей, будто бы только что спустившихся с другой планеты.

По дороге Германов объяснил мне суть ожесточенного спора, из-за которого интеллигентнейшие люди эпохи чуть не разорвали друг другу глотки. Оказывается, они поспорили с ботаником и биологом Иваном Буксгаувым о том, впадает ли река Аракс в Хвалынское, иначе говоря, Гирканское море. На основании математических вычислений и наблюдений за положениями звезд, сам Германов сделал бесспорный вывод о том, что Аракс никак не может доходить до моря и является одним из притоков реки Яксарт. Правда, притоком весьма обширным и глубоким и вследствии этого имеющим полное право именоваться полноценной рекой.

— Вы представляете, а этот осел Буксгаув осмеливается утверждать, что Аракс впадает в Хвалынь и при этом имеет наглость ссылаться на Геродота, Страбона и Птоломея! Может, он еще и Библию возьмет в качестве научного доказательства? — возмущенно восклицал ученый и солдаты с улыбкой разглядывали разбушевавшегося математика.

Вскоре мы подъехали к повозкам научных сотрудников нашей экспедиции. Я еще не имел чести побывать здесь и с интересом заглянул внутрь, узнать, как они обустроились. Что же, надо признать, что на науку царское правительство не пожалело средств и ученые расположились в кочующей армии с максимальным комфортом.

Повозки были крытыми и хорошо продувались прохладным ветерком. В них было удобно лежать на многочисленных покрывалах и вести бесконечные научные дискуссии. В повозках даже имелись переносные печки, редкое по тем временам новшество.

Германов пригласил меня в одну из повозок, из которых доносились крики и ругань. Впрочем, прислушавшись, я услышал, что ругань была особенной, не похожей на низкопробную брань где-то в харчевне рядом с рынком или в порту, среди грузчиков.

— Если бы я не имел чести участвовать в вашем эксперименте по препарированию задней части краснопузой жабы и исследовании ее анальных полостей, Буксгаув, я бы посчитал вас самым, что ни на есть выдающимся кретиникусом, так называемым moron, stultus et insanus! — кричал кто-то в повозке.

— Ах вот как вы заговорили, любезнейший! — громогласно отвечал кто-то другой, очевидно, Ивашка Буксгаув, тот самый сеятель раздоров и ликвидатор гармонии. — А вы забыли сами, как присваивая название новому виду минерала «рудный цветок», вы всего-навсего перепутали флюоритовый камень с изумрудом? Вы еще хотели подвергнуть его процессу кипячения и горения, совершенно забыв о том, что этот процесс сопряжен со страшными опасностями и опасен для экспериментатора? Ладно, ваша смерть так и осталась бы незамеченной, невелика потеря, но вы подвергали опасности студентов университета, олух вы эдакий и «charlatan et escroc de la science»!