Жёны Шанго

Алайя было тогда пятнадцать лет, и ей в голову не пришло ослушаться матери. Крадучись, они прошли через спящий дворец, и Алайя поняла, что ни отец, ни слуги, ни домочадцы ничего об этом не знают. Ни один человек не остановил их на улицах, и женщина с девушкой бспрепятственно вышли за стену города.

Они шли много-много дней. Шли через саванну и джунгли, пробирались по высохшим руслам рек, пересекали равнины, поросшие шелестящей травой в человеческий рост. Иногда ночами Алайя слышала, как ревут охотящиеся львы, но ни один хищник за много дней не пересёк их пути. Давно кончилась вода в калебасе, и они пили из лесных ручьёв и ели коренья и листья, а несколько раз Алайя удавалось поймать рыбу. В саванне было много съедобных насекомых, и голод не мучил путешественниц. За две луны пути мать почти не разговаривала с Алайя. Её сморщенное чёрное лицо было похоже на маску. Они прошли земли йоруба, хауса, эдо, амбунду, не заходя в города и деревни. И уже за пределами земли Ндонго на них напали воины незнакомого Алайя племени. Двух женщин не избили, не оскорбили, не изнасиловали. Их просто загнали в большой дом, битком набитый другими пленниками. А через неделю всех вместе вывели наружу – и Алайя завопила от ужаса, впервые в жизни увидев человека с белой кожей и светлыми, как вода, глазами. Она была уверена, что за ними явились аджогуны[51]. Но мать оставалась всё так же каменно спокойна, и только её чёрное лицо было теперь пепельно-серым.

Их связали и загнали в огромную лодку: Алайя и в голову не приходило, что лодки могут быть такими. В её тёмном и вонючем нутре помещалось почти триста человек! Начался долгий путь по солёной воде, и всё, что происходило с ними во время этого пути, Алайя по сей день видела в кошмарах по ночам. В брюхе лодки было темно и тесно, воняло людским потом, испражнениями и болезнями. Еды давали мало. Негде было даже выпрямить ноги. Люди умирали один за другим, их выволакивали наверх, и первыми словами, выученными Алайя на чужом языке, были «карамба» и «кашору прету[52]».

Мать умерла через полторы луны пути. Умерла, в отличие от других, добровольно: просто перестала есть и пить. Перед кончиной она сказала дочери:

«Алайя, ты дочь великого человека и не должна предаваться отчаянию. Я ухожу. Но тебя не ждёт смерть. Тебя ждут тяготы и потери, но Ифа написал их на твоём пути, и не в твоей воле отказаться от него. Что бы ни случилось с тобой – знай: это желание Ифа. Я завершаю свой путь и уже слышу голоса эгунов. Нана Буруку не в чем меня упрекнуть: я выполнила её волю. Выполни и ты волю своей ориша. Ты – дочь Ошун, никогда не забывай об этом. Прощай. Не плачь. Запомни: с нами происходит лишь то, что должно произойти.»

После этого мать легла, закрыла глаза и через несколько минут перестала дышать. Вечером белые люди выволокли её тело наверх.

Алайя не смогла выполнить последнюю волю матери: она рыдала и вопила так, что судорога крутила всё тело, и Мбасу – огромный воин из народа амбунду едва удерживал её своими скованными руками. Держать Мбасу без цепей белые аджогуны боялись. Он был вождём из легендарного рода царя Шанго, и, когда воинов амбунду брали в плен, понадобилось восемь человек, чтобы скрутить Мбасу – уже раненого… В ту же ночь Алайя стала женой Мбасу и впервые за много-много дней услышала смех своей ориша – Ошун.