Ранее известная как Америка [litres]

Когда была проведена операция, я был еще ребенком, и хотя я не имел понятия ни о днях рождения, ни даже о ходе времени до того момента, когда человеческая нервная ткань была интегрирована в мою собственную, позднее я выяснил, что мне было примерно десять месяцев от роду, когда меня привезли в операционную.

Понимаете, до этого момента времени просто не существовало. Я прожил вечность, и я прожил всего один день. Даже сейчас, когда вспоминаю тот бессловесный бульон, у меня возникает мысль о том мгновении, бесконечно погруженном в самое себя, содержащем все, что я когда-либо испытывал до него: запах свежескошенной травы, удовольствие от дремы на залитом солнцем клочке земли, нервное жужжание мух, стальной трейлер, который, громыхая, вез нас в неволю, – как будто все это случилось в одно мгновение.

В этом разница между сознанием и его отсутствием. Ты начинаешь умирать только тогда, когда начинаешь понимать.

Разумеется, даже первые месяцы после операции я жил в тумане растерянности и горя. Чем больше я понимал, тем более одиноким становился. Что это было за чудовищное место, полное ужасных металлических созданий, которые гудели, свистели и стучали всю ночь? Что это было за стадо в белых перчатках, в белых плащах, с их постоянным, назойливым бормотанием, с их произвольными дарами, с чередованием жестокости и магии?

Постепенно я разделил липкие нити причины и следствия, минут и часов, ночи и дня, утра и полудня. Постепенно мой ужас утих и сменился любопытством, настоятельным желанием – если не лингвистической способностью – узнать, что и кто, где и почему. Металлические создания, которые в течение месяца мучили меня своим жестким мехом и механическими зубами, постепенно подталкивали меня к ясному осознанию сути машин. Стадо двуногих зверей в белых плащах стало людьми. Начав придавать значение чувствам и предпочтениям каждого из них, я смог выделить из группы отдельных индивидуумов. Особенно мне запомнилась женщина по имени Ванда. Она подкармливала меня печеньем, а от ее рук всегда пахло лаком для ногтей, Лимонным пледж и табаком.

По иронии судьбы первым словом, которое я узнал и научился говорить, было «печенье»; я говорю «по иронии», потому что на самом деле страдаю от непереносимости глютена. К слову сказать, именно выявление источника моего желудочно-кишечного расстройства послужило поводом для первого языкового опыта. Рот и желудок находятся в гораздо более тесной связи, чем некоторые могут представить. Я неоднократно был вынужден прибегать к оскорблениям из-за подобного рода бешенства желудка, ведь люди, страдающие от газов, избавляются от них либо посредством кишок, либо прибегнув к помощи языка.

Это, пожалуй, единственная полезная вещь, которой меня научил отец. Он сделался калекой, когда я был еще очень юн, и так отвратителен ему был вид собственного тела, что он принимался жевать свои ноги, однако преуспел лишь в той мере, чтобы разорвать несколько нервных связей и превратить себя в инвалида. Вскоре после этого он до такой степени пристрастился к обезболивающим таблеткам, которые они подмешивали в его сухой корм, что мог выпрашивать дозу всю ночь напролет у любого, кто стал бы его слушать, или же имитировал новые травмы, чтобы получить средства для интенсивного устранения боли. Когда он покончил с собой, это во многих отношениях было милостью, вот почему я особо не сожалею об этом.