Ты всё ещё любишь? (СИ)

— И что ты сделаешь? Ты убьёшь меня? Хорошо, — тараторит она, — Как думаешь, почувствуешь ли ты после этого облегчение? Вернёт ли это твоего отца к жизни?

— Ты пытаешься заговорить мне зубы, маленькая шлюшка, — шипит он, наотмашь ударив её по лицу и отпустив её волосы, отчего она отлетела назад и снова оказалась на полу. Если так дальше продолжится, она точно себе что-то сломает, — Папочка научил? Папочка ведь всему тебя научил. Только не смог научить быть чуточку сильнее.

Она теребит руками верёвку с того самого момента, как только пришла в себя, и кажется, что она начала ей поддаваться. Когда мужчина снова приближается к ней, она использует все свои оставшиеся силы, чтобы ударить его ногами в живот так, что он отшатывается назад и падает на землю. Она вскакивает на ноги, пошатываясь, когда верёвки спадают с её рук и сама же нападает на него. Слёзы застилают глаза, когда она садится на него и лупасит по лицу так, что даже не замечает, когда он вырубается. Она сползает с него, когда сама чувствует, что вот-вот потеряет сознание и ползёт к выходу.

Ещё сегодня с утра, когда она проснулась в объятиях Люцифера, пока он целовал её шею, она чувствовала, что что-то должно произойти. Она списала это всё на паранойю и жалела о том, что не поехала с ним к Мейз. Он так хотел, чтобы она была рядом, а она, как последняя трусиха, осталась в участке. Если бы она поехала с ним, это бы что-нибудь изменило? Конечно, ведь она бы была рядом для того, чтобы всё опровергнуть.

Она доползла до середины пути на четвереньках и упала как раз тогда, когда где-то, откуда исходил свет, послышался грохот. Ей нужно было ещё немного сил для того, чтобы доползти туда, но у неё этого не получилось. Всё происходило как в игре, когда у тебя оставалось совсем немного энергии, и ты не успел добежать до определённого участка, чтобы подобрать новую.

Она слышит тяжёлые шаги, когда переворачивается на спину и смотрит в потолок. Если это очнулся тот мужик, то именно сейчас она и попрощается со своей жизнью. Она закрывает глаза, позволяя слезам течь ещё сильнее, когда её подбирают за спину. Слишком нежно, слишком осторожно.

— Хлоя! — такой знакомый голос. Она, наверное, в бреду. У неё сильное сотрясение мозга и она теперь слышит его голос. — Хлоя, о мой отец, — её прижимают к чему-то мягкому и тёплому, — Что он с тобой делал? Детка. Открой глаза.

Она осторожно подчиняется голосу и может видеть его перед своим лицом. Он держит её голову на сгибе своего локтя и расплывается в горькой улыбке, когда она смотрит на него.

— Привет, — ласково говорит он ей, — Я здесь, моя хорошая. Всё хорошо.

Она ещё какое-то время моргает, пытаясь убедиться, что он не плод её воображения, а потом не может сдерживаться. Она бросается на него, крепко-крепко обнимая и скомкав его пиджак на спине в кулачки. Её лицо находится на его плече и она сжимает зубами ткань, чтобы не кричать от того, что он нашёл её, что она может просто быть в безопасности.

— Я здесь, я здесь, — он гладит по её по спине, пока она содрогается всем телом и цепляется за него, словно он её спасение. Так и есть. Он пришёл сюда, чтобы спасти её.

Люцифер скукоживается под неё так, что её едва ли видно под его телом, пока они оба стоят на коленях и прижимаются друг к другу. Понять, что она с ним можно только по её громким всхлипам и по маленьким ручкам, сжимающие его пиджак.

Сзади раздаются ещё одни шаги. Там бегут двое человек и они останавливаются на месте, когда видят его впереди себя. Джон порывается кинуться вперёд, когда замечает руки дочери, но вовремя себя одёргивает, понимая, что сейчас не его время. Он может лишь наблюдать, как она цепляется за мужчину, который ещё совсем недавно предал её.

— Прости меня, прости, прости, прости, — бормочет он ей, — Прости меня. Моя сладкая, моя самая любимая, прости, что я так поступил с тобой. Я такой идиот, такой придурок. Ты должна будешь ударить меня как следует после того, как мы вытащим тебя отсюда.

Она мычит что-то неразборчивое, и он усмехается, вспоминая, как она делала тоже самое во сне в тот день, когда он принёс её в свой пентхаус и раздевал. Она так легко помещается в его руках, вся дрожит от холода, и он бы укутал её в своё пиджак, но она так крепко за него держится, что он не может оторвать её от себя.

— Не оставляй меня, — это больше похоже на мольбу, чем на просьбу. Она молит его о том, чтобы он не оставлял её, — Не оставляй меня, пожалуйста. Не оставляй. Я так тебя люблю.

Его сердце разрывается на части от осознания, что это он заставил её просить его об этом, что это он заставил усомниться её в том, что он когда-то оставит её.

— Ни за что, — говорит он ей, — Ни за что больше не оставлю. Теперь только ты, только тебя, только с тобой, только для тебя. Никогда не оставлю тебя. Никогда, пока ты сама этого не захочешь.

Он всё же отодвигает её от себя и расцеловывает её лицо: лоб, нос, щёки, подбородок, губы. Он осторожно проводит пальцем возле ранки в уголке её губ, и его сердце сжимается, что этот ублюдок ударил её. Она такая холодная и бледно-синяя, и, когда она снова припадает к его груди, она наконец-то может расслабиться. Хлоя обмякает в его руках, позволяя, наконец, сознанию покинуть её.