Связанные поневоле

Монтойя промолчал и пошел к огромному экрану, закрепленному на стене.

— Присаживайся, — по-барски махнул он рукой в сторону дивана.

— Спасибо, я постою.

— Ну, как хочешь. Только долго стоять придется.

Он отошел от экрана, уселся в кресло и щелкнул пультом.

Ну, что сказать? С первых же кадров, судя по тому, что моя голая грудь уперлась прямо в подрагивающий объектив камеры, мне пришлось признать, что эта чокнутая затея со съемкой и правда моя.

— Брось это и иди ко мне! — донесся из динамиков рычащий от еле сдерживаемого нетерпения голос Монтойи. — Я не могу больше ждать, черт возьми.

— Лежи спокойно, большой мальчик!

Господи Боже, этот мурлыкающий голос распутной шалавы — мой?

Как же я сейчас хочу провалиться сквозь пол этого чертова трейлера.

Когда я наконец отошла от камеры, мелькнув голой задницей, и открылся обзор на ту самую кровать, в которой и проснулась достопамятным утром с лежащим на ней Северином, стало очевидно, что терпеть он на самом деле уже вряд ли может. Мужчина растянулся на спине, вцепившись обеими руками в спинку кровати так, словно пытался удержать себя от того, чтобы броситься ко мне и сотворить нечто непотребное. Все его мощное тело бугрилось натянутыми до предела мускулами и подрагивало, словно к нему подключили напряжение. Гладкая, покрытая татуировками кожа мягко мерцала в тусклом освещении спальни капельками выступившей испарины. Золотисто-карие глаза буквально сжирали меня, словно желая заглотить целиком, не оставив ни единой косточки. От этого взгляда у меня даже сейчас в реале сбилось дыхание и онемел язык. На меня часто смотрели мужчины. По-разному. Безразлично. Насмешливо. Злобно. С интересом. С похотью. Но ТАК — никогда! Словно мои глаза и тело — это единственное место в мире, где желает находиться его горящий взгляд. Будто он умрет, если оторвется лишь на мгновение.

Я невольно сглотнула, ненавидя себя за то, что Монтойя в своем кресле наверняка слышал этот звук. Как, впрочем, и учуял запах моего возбуждения, слишком уж все было очевидно. Но он сидел тихо, как мышь, я даже дыхания его не слышала. А поворачиваться и встречаться с ним взглядом совершенно не хотелось.

— Иди ко мне! — В этот раз с экрана слышен совершенно очевидный рычащий приказ, и я вздрагиваю от этого звука. Моя волчица уже легла на пузо и взвизгивает от желания подчиниться. Вот ведь шлюшка!

Я, которая на записи, не спешу выполнить указание Монтойи и приближаюсь к кровати очень медленно, чувственно покачивая обнаженными бедрами. Я же, которая, так сказать, в режиме реального времени, стараюсь смотреть на все максимально отстраненно, никак с собой эти кадры не соотнося. Но мои усилия разлетаются в пыль, едва стоит мне зацепиться взглядом за то, как дергается при моем приближении на съемке тело Монтойи. Так, словно каждый мой шаг — это удар хлыста, вырывающий из него хрипы мучительного томления. Его немаленькая мужская плоть при каждом таком содрогании делает рывок, и это движение резко отдается в моих глубинах, отвечая на эту бесстыдную мужскую жажду моей собственной. Я едва сдерживаю желание прижать руку к животу, резкая пульсация в котором почти заставила меня застонать.