Обретение надежды

— Согласен! — с облегчением вздохнул Марат, поняв, что сопротивление сломлено. — Получайте направления, а я уж постараюсь к вам не попадаться. Страх, как касторку не люблю. И еще рыбий жир…

…В июне сорок первого, неподалеку от Минска, в реденьком лесу, насквозь простреливаемом немецкой артиллерией, Белозеров и Яцына, отстранив пожилых санитаров, осторожно опустят политрука Березкина на операционный стол с развороченным осколком животом, и Вересов, отлично понимая, что Марата уже не спасти, будет оперировать, а потом бросит под ноги скальпель, выйдет из палатки, прижмется щекой к нагретой солнцем шершавой сосне и беззвучно заплачет. В первый и последний раз за всю войну…

Из четверых радовались направлению лишь Илюша Басов — его отец был хирургом, и Илюша мечтал о медицинском, да Алесь Яцына — он тоже хотел стать врачом. Вересов и Белозеров целую неделю клокотали от обиды на Марата, на членов бюро и незадачливую свою судьбу. А затем получилось как-то так, словно они чуть не с первого класса собирались поступить именно в Военно-медицинскую академию, и никуда больше. Что это было — легкомыслие? Неопределенность юношеских устремлений: какая разница, где учиться, если еще вся жизнь впереди, не понравится — двадцать вузов сменить успеешь! Смутное предчувствие будущего призвания, словно из-за плотного занавеса проглянувшее из-за не шибко красноречивых слов комсомольского секретаря? Магия слов: «Военная академия»? Ведь совсем не обязательно добавлять: «медицинская», можно короче, а как звучит! Наверно, все вместе. А еще то, что уже совсем немного времени оставалось до первых схваток с фашистами, и если бы Марат сказал, что Красной Армии позарез нужны не военные врачи, а, например, интенданты, побузив недельку, они безропотно пошли бы в интендантское училище. Потому что не существовало для них, восемнадцатилетних, ничего на свете важнее, чем быть позарез нужными Красной Армии, любая мечта перед этой казалась мелочной и эгоистичной.

Успешно пройдя медицинскую и приемную комиссии, четверо минчан поселились коммуной в казарме-общежитии на Выборгской стороне, неподалеку от Финляндского вокзала. Жили весело и шумно, как все студенты той поры. Правда, «курсачам» было полегче: не приходилось заботиться ни о еде, ни об одежде — выдали комсоставские гимнастерки с отложным воротничком, шинели, сапоги, поставили на довольствие, — зато ж и нагрузочка у них была — с вузовской обычной не сравнишь. Кроме учебных предметов и практических занятий, курс молодого бойца, караульная служба, хозяйственные работы — день пролетит, свободной минутки не выкроишь. Да и дисциплина — не то что у штатских. Подъем, зарядка, уборка — все расписано по минутам. Строем в столовую, строем на лекции, строем на практические — без увольнительной от начальника курса носа за ограду не высунешь. А увольнительные давали редко, по воскресеньям, да и то не каждую неделю. Чуть проштрафился: складка на постели, не козырнул вовремя — только из окна городом и полюбуешься. Служба — не дружба.