Жизнь Большой Реки
- Автор: Островский Виктор
- Год: 1971
- Язык: русский
- Переводчик: Владимир Павлович Ковалевский
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Жизнь Большой Реки». Краткое содержание книги:
— Виктор! Иди сюда, погляди, годится ли?
На берегу лежала только что пойманная суруби или пати. Я должен был оценить величину рыбы, так как что нам было делать с добычей, весящей пятнадцать, двадцать или больше килограммов? Нас ведь было только двое. От веса зависели и вкусовые качества рыбы: у старой большой неповоротливой суруби неприятный вкус, она отдает рыбьим жиром. А пяти-шестикилограммовая суруби — это вкуснейшая штука. С чисткой молодой суруби никаких хлопот не было. Раз, два — и брюхо у нее вспорото, внутренности выброшены, а рыба помещается над углями спиной на железную решетку — парилладу. Кушанье — пальчики можно облизать!
С Лялё мне повезло. Мы были схожих как два зернышка в головке мака. Общие увлечения, одинаковое отношение к окружающей природе — все роднило и сближало нас, несмотря на разницу в возрасте и жизненном опыте. У Лялё, парня из леса, с берегов реки, движения неторопливые, небрежные, словно бы с ленцой, но полны уверенности. Какие они точные, какие экономные! Когда он берет и вскидывает карабин, ничего особенного в этом вроде бы нет, но пальцы его смыкаются именно там, где нужно, указательный уже на спусковом курке. Дерево рубит тяжелым мачете без усилий. Вяжет узел — он получается падежным, и в то же время его можно развязать сразу, если потянуть, где надо. В бурю, в дождь, когда все кругом пропитано водой, разожжет костер одной спичкой. Идет через заросли — там наклонится, здесь отведет ветку, и кажется, он погружается в зелень, плывет в ней. Укладывается отдохнуть — положит голову и уже спит. Но достаточно, чтобы где-то зашелестело, чтобы треснула ветка, — глаза его уже открыты, он прислушивается.
В жаркий полдень я лежу раздевшись в тени кустов. Лялё приготовил мате, принес его мне и, присев на корточки, ждет, пока я выпью. Вдруг он сорвал с головы свою смешную шапочку и изо всех сил ударил ею по свисающей надо мной ветке. И ветка ожила. Зеленая змея, извиваясь, исчезла куда-то с быстротой молнии. Лялё увидел ее краем глаза и не стал тратить времени на то, чтобы предостеречь меня, среагировал мгновенно.
Засыпаем в палатке. Вечер душный, тихий. Потом все накрыла бархатная чернота ночи. Лялё приподнялся на локте, послушал минуту и сказал со вздохом:
— Теперь можем не спешить. Завтра мы никуда не поплывем. Вудет северный ветер. И дождь.
На рассвете нас разбудило хлопанье срываемой ветром палатки, по которой барабанили струи теплого тропического дождя. В самом деле это безумствовал северный ветер.
— Лялё, откуда ты знал, что ветер задует с севера? И что он принесет с собой ливень?
— А ты не слышал, как вечером где-то поблизости вопили обезьяны? Как заведенные: ууу… хууу… хууууу. Они кричали, потому что предчувствовали наступление ненастья, которое всегда приносит северный ветер из Бразилии. Теперь мы отоспимся за псе бессонные ночи. Дня два…
Верно говорил. Так оно и было.
Я припоминаю погожие дни, проведенные в туристских плаваниях по рекам и озерам Польши. Начинались они пастельной зарей, потом всходило в тумане несколько призрачное солнце. Но вечер затмевал утро красочностью зари: золото, рубин, пурпур. Настоящий пожар неба. Утром было тихо. Только в предполуденные часы поднимался приносящий прохладу ветерок, постепенно усиливался, а к вечеру снова стихал, будто засыпал на ночь.
Совсем иначе рождается и засыпает погожий день над Большой Рекой — Параной. Восход, как взрыв. Внезапно появляется красный, раскаленный диск, быстро лезет вверх и уже греет, уже жжет! Откуда-то налетает ветер, словно на борьбу с быстро усиливающейся жарой. Смягчает ее, но не одолевает и, сдаваясь, утихает перед полуднем. Тогда наступает полная тишина. Не дрогнет листок на дереве, не появится и морщинки на водном зеркале. А с высоты льется жар, насыщает застывший воздух. Все живое прячется от солнца. Не увидишь на небе пролетающей птицы, не услышишь ее голоса и в зарослях. Зверь не выйдет из чащи, не высунется из тени. Все замирает в неподвижности, тяжело дышит, засыпает или просто ждет, когда солнце опустится и удлинятся тени. Тогда поднимется радующий ветер и будет прощаться с солнцем, исчезающим торопливо и бесцветно.
Лялё, переносящий жару, как саламандра, кратко заявил:
— Время сиесты. Стоп!
Полуденная сиеста в Аргентине — это не только обычай, это необходимость, порожденная климатом. В тот день мы провели ее в байдарке, на середине спокойной реки, позволяя течению лениво нести нас. От солнца защищает натянутый над головами полотняный навес. Сколько же раз я с благодарностью вспоминал о том, кто его придумал, о доне Хуане! Мы стянули пропотевшие рубашки, черпаем через борт воду и обливаемся. Матрасики и сиденья все равно мокрые. Пот стекает струйками.
О том, чтобы грести, не может быть и речи. Можно вытянуться и подремать. Разумеется, по очереди. Один из нас должен бодрствовать, время от времени посматривать по сторонам, не грозит ли нам встреча с плывущим бревном. Последняя буря там, в верховьях, наделала, по-видимому, сильные опустошения в прибрежных дебрях и на островах. Мимо нас проплыло не одно сваленное дерево, уносимое течением. А резиновую оболочку байдарки продырявить нетрудно, да к тому же никогда не знаешь, кто может путешествовать по такому лесному великану.
Лялё положил весло поперек байдарки, спустил с крыши боковые занавески, чтобы глаза не слепило отраженным от воды блеском. Тишина, жара, все замерло. Здесь, вдали от берега, нас не беспокоит и всякая летающая мерзость. Можно отдохнуть. Я задремал… Вдруг что-то вырвало меня из сна, я мгновенно пришел в себя. Байдарка ходила ходуном, пугающе кренилась на левый борт, что-то явно ее переворачивало. Лялё, крича во весь голос, поднятым веслом колотил и отпихивал кого-то с правой стороны. Ему мешал растянутый над головой тент.
«Якаре! Кайман нападает!» — такой была первая мысль. Карабин, как всегда в пути, лежал на дне упакованный, привязанный шнуром к каркасу нашей разборной лодки. Я стараюсь развязать узел, выдернуть оружие. Эти секунды запоминаются надолго. Еще больше подаюсь вправо, чтобы выровнять крен. Лялё сумел лопастью весла сбросить тент и бьет, бьет изо всех сил. Оба орем как сумасшедшие.
Я не успел вытащить карабин. Получив несколько крепких ударов веслом, черно-серая колода бултыхнулась, перевернулась и проплыла под байдаркой. Она задела резиновое днище, и мы отчетливо почувствовали, как прогнулась тонкая оболочка лодки. Потом «кайман» показался с другого борта, вынырнул на мгновение, плеснул хвостом и исчез.
Тишина. Раскаченная байдарочка медленно восстанавливает равновесие. Расходятся и исчезают круги на воде. Поверхность роки разглаживается. Снова все замирает, снова вокруг безмятежная сонливость полуденной сиесты.
Лялё поворачивается ко мне, мы молча смотрим друг на друга. Просто онемели от потрясения. Неторопливым движением мой приятель тянется к сумке, достает складной ножик, стругает плитку спрессованного черного табаку и скручивает свою вонючую папиросу. Закуриваю и я.
— Если бы кто-нибудь рассказал мне… если бы я не видел это собственными глазами, не поверил. Ей-богу, не поверил бы! Ведь мне же это не приснилось? Сам колотил ее веслом. Была здесь, совсем рядом! И едва не перевернула нас.
— Суруби?
— Нет, мангаруйю. Голова у нее была не сплющенная… Ну и скотина, не меньше коровы, пожалуй! А, Виктор?
— Ты преувеличиваешь! К тому же мне не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь сравнивал рыбу с коровой.
Помирил нас неоспоримый факт: это была самая большая мангаруйю из всех, какие нам только встречались. Гораздо интереснее казался вопрос: что привлекло на поверхность этого ленивого жителя глубин, промышляющего обычно прямо у илистого дна? Почему он напал на байдарку? Если это было нападение, то с какой целью?
— Я не видел, как она подплыла. В первый момент принял ее за каймана: такой она была огромной. Что ей было нужно? Черт побери, действительно ли это было нападение или просто веселая забава? А может, она сошла с ума? Наверняка сошла с ума. Сумасшедшая мангаруйю — вот здорово!