Манекен за столом. Роман-антиутопия [CИ]

— Это умора, — сказал я убеждённо.

— Да, умора, — сказала Дар. — А что дальше было?

— Пока туша разворачивалась, я висел на скале, причём отвесной.

— Страсти какие в этом океане, — сказала Дар. — И давно ты ведёшь такую жизнь? С детства?

— Нет.

Дар удивилась и даже открыла глаза.

— Ты что? — спросил я.

— Я была уверена, что ты здесь живёшь всё время. А где ты жил раньше?

— В столице.

— Где, где? — переспросила Дар.

— В столице.

— Вот как? — сказала Дар. Похоже, она была озадачена.

— Ты удивлена?

— Да, да, — сказала Дар. Она помолчала в нерешительности. — Мне самой неловко, я приняла тебя за простодушного провинциала. Не во всех отношениях, разумеется, — добавила она спокойно, с затаённой усмешкой. — Но, в целом, увидев тебя, я решила, что передо мной — наивный увалень.

— Это когда? — спросил я лукаво. Я тоже открыл глаза.

— Ах, ты! — сказала Дар, мягко улыбаясь. — Признайся, что ты там делал?

— Тебя искал, — сказал я. Я оценил её откровенность. Про провинциала.

— И как? Я тебе понравилась?

— О! — только и сказал я. — Бездна чувств.

— Ну, конечно, так я и поверила, — сказала Дар, — чтобы сразу бездна чувств.

— Смотря, каких.

— А, это другое дело.

— А я тебе понравился?

— А зачем тебе это знать?

— Хочется, — сказал я.

— Не нужно тебе этого знать, — сказала Дар и поцеловала меня. — Тем более, что тебе это самому известно.

— Ладно, — сказал я, — пусть.

— Я хочу искупаться, — сказала Дар. — Искупаемся?

Мы пошли к воде. Дар шла рядом и улыбалась мне, когда наши взгляды встречались. Я шлёпнул её, и она отскочила, разбросав длинные ноги.

Мы понежились в чистой воде на мелководье, потом стали жариться на солнце. Дар подбирала ракушки и с удивлением их рассматривала.

— Одень рубашку, сгоришь, — сказал я, но она потянула меня к пальме.

Мы лежали, как прежде, щека к щеке, и я слушал ровное дыхание Дар, и всё остальное было далеко.

Где-то там остался родной городок, уютный, погребённый под зеленью, погруженный в многолетнюю спячку, осталась мать с её ночными гуляниями, оставался верный Лагуна, чуткий друг, остались бесчисленные праздники детства, а здесь были только унылый вой ветра над океаном и покачивающиеся, поскрипывающие пальмы.

Дар повернула голову с покойно прикрытыми глазами. Губы были приоткрыты, и видна была влажно и тускло поблёскивающая полоска зубов. Я почувствовал влечение, и мы начали вяло, как бы нехотя, целоваться. Дар открыла глаза, взъерошила мне волосы и стала смотреть, что из этого получилось.

— Какой ты смешной… — прошептала она.

— Да? — сказал я тоже шёпотом.

— Да… Просто ужас до чего смешной.

Она провела ладонью по моим волосам, скрутившись в талии, взяла растопыренной рукой мой затылок, прижалась к моим губам, и мы долго целовались, а потом я целовал её шею, Дар в это время замирала, сильно откинув голову назад, блуждая бездумным взглядом в высокой густой кроне пальмы, и тихо вздрагивала, когда я находил новую впадинку, образовывающуюся оттого, что она прогибалась назад всё сильней и сильней. Глаза девушки закрывались, а по лицу пробегали, как тени от облаков, яркие красные пятна, как скользящий румянец, волосы перемешались с песком, голова вдавилась в песок и в ствол пальмы, она резко напряглась, уперлась мне кулачком в грудь и обмякла, скривившись. Дар приподнялась, у неё появились силы, и, быстро осмотрев моё лицо, стала целовать его, тихо улыбаясь, это длилось долго, и я совсем забылся, как в волшебном сне, а в глубине глаз Дар что-то вспыхивало и гасло, взгляд был то сосредоточенным, то почти безумным и, глядя в эти глаза с испытующими искорками, я сам поражался себе. Мы были счастливы и, когда солнце перевалило за зенит, бесконечно усталые, уснули в объятиях друг друга, сном безмятежным и беспробудным, как дети.