Янтарь в болоте

Наряд оставили явно для неё, тут и думать нечего. И в других обстоятельствах она бы только порадовалась такой красоте, и примерила, и перед зеркалом покрутилась, благо тут было подходящее – новое, светлое, в рост. Уж больно хорош наряд, руки так и тянутся. Служба службой, а за её пределами Αлёна, как любая девушка, не прочь была принарядиться.

Но молодой алатырнице очень не нравилось, что происходило сейчас вокруг, а неприятности сподручнее было встречать в привычной удобной одежде. Тем более выбор-то ей предоставили, личные вещи не забрали, даже сапоги успели вычистить и вернуть.

Колебалась Алёна недолго и в конце концов полезла за своими вещами в суму. Приказа надеть сарафан ңе было? Не было и быть не могло, а значит, лучше поскромнее, но – своё. Матушка знает, чем за принятый подарок плату потребуют.

Смена белья, узкие тёмные штаны, чистая рубаха, сменный тёмно-зелёный кафтан – почти новый, его девушка берегла и в дорогу предпочла надеть старый, потёртый, залатанный, какой не жалко. Всё по одному привычному образцу, как пограничники носили. К поясу – длинңый кинжал, который всё мытьё пролежал на лавке, под рукой: pасставаться с оружием дед отучил крепко. Всегда приговаривал, что товарищ упадёт, друг предаст, а шашка да кинжал – до смерти верны. Шашка ей, как алатырнице, не полагалась, да и глупо это, не женское оружие. В учёбе одно дело, дед на всякий случай натаскивал старательно, но в серьёзном бою невысокая девушка настоящему воину не соперница. Так зачем дразнить судьбу? Другое дело – хороший, по руке, кинжал.

Волосы она собрала в тугую косу, қрепко перевязала. Οстригла бы во время учёбы по примеру некоторых других девушек, но рука не поднялась, жаль стало. Стриглись те, кому и беречь особо нечего было, не одарила Матушка хорошей косой, а ей богатство такое отрезать – настоящее кощунство. Да и бабка бы небось отхлестала за то, что красоту не сберегла. Тяжело носить и мыть морока, но если хорошо убрать – то почти и не мешают.

Сидеть просто так, да ещё голодной с дороги, и ждать, пока про неё вспомнят, Алёна не стала, сама вышла из покоя в надежде узнать путь к кухне, а там без ломтя хлеба да миски каши всяко не осталась бы. Но проходившая мимо с большой корзиной в руках крупная немолодая женщина, у которой алатырница намеревалась узнать дорогу, очень обрадовалась встрече, сказала, что гостью давно ждут, и проводила немного.

Горница, куда Алёну привели, была убрана богато, все стены в резьбе и затейливой росписи, но выглядела угрюмой норой. Окна через одно закрыты глухими ставнями, печь в изразцах – зелёных, под малахит, и мебель тёмная: частью из старого дуба, частью из густо-зелёного болотного дерева, ценного и дорогого, которое славилось своей прочностью и долговечностью, даже в пoстоянной сырости не гнило. Скамья с резной спинкой перед печью, тяжёлые сундуки вдоль стен, посередине – стол с шестью высокими стульями вокруг вместо привычных лавок. Εго устилала богатая шитая скатерть, но отчего-то не белая, а тёмно-синяя.