Венедикт Ерофеев: человек нездешний

В то время не все из нас прислушивались к совету Льва Николаевича Толстого: «Для того чтобы выучиться говорить правду людям, надо научиться говорить её самому себе».

К сожалению, дурные времена чаще всего переходят в абсурдные, а уже из них, спустя многие годы, вылупляется что-то путное и полезное для народа.

Стихийное пробуждение гражданских чувств произошло на исходе существования советской власти. Достаточно было лозунгов перестройки и некоторого послабления в ежедневной обработке массового сознания в духе партийной демагогии, как лёд тронулся и началось половодье публикаций, ещё за три года до того считавшихся антисоветскими. Смысл происходящих событий был точно выражен слоганом, сочинённым сатириком Михаилом Жванецким: «Не хочу смотреть на мир глазами Юрия Сенкевича!» Самому Юрию Александровичу этот слоган, как я знаю, был по душе.

Сестра Венедикта Ерофеева Тамара Гущина вспоминала: «Перестройка заставила всех заинтересоваться политикой. Вена с удовольствием смотрел по телевидению трансляцию 1-го съезда народных депутатов. Ему нравился Николай Рыжков. Он фамильярно называл его Колей. “Вот уж не думал, что мне понравится большевик! — сказал он как-то. — Какая у него благородная осанка!” Я сказала, что у нас многие женщины ему симпатизируют. “Я их понимаю”, — ответил он. Дебаты в парламенте, журнал “Огонёк”, газета “Комсомольская правда” занимали его тогда больше всего. К сожалению, это интересное время совпало с началом его болезни»1.

За очень короткий срок открылся мир, неведомый большинству советских людей. Нечто подобное в России произошло в XVIII веке, когда, по выражению историка Василия Ключевского: «...чуть ли не в один век перешли от Домостроя попа Сильвестра к Энциклопедии Дидро и Даламбера».

Большую политическую активность из всех сословий и классов проявляли служащие, относящиеся к ИТР. Согласно Единому классификатору профессий того времени, они подразделялись на три категории. Первая была представлена руководителями, вторая — специалистами, надолго третьих приходились все остальные, именуемые техническими исполнителями. Самая беззаботная жизнь была у последних. Как говорили в те приснопамятные годы: «На работу пришёл. В носу поковырял, жопу почесал, языком потрындел, чайку попил и домой пошёл. Плохо что ли?»

Эти так называемые «технические исполнители» оказались в то время основными читателями Венедикта Ерофеева. Для многих из них чтение его поэмы «Москва — Петушки» было очередной полулегальной забавой и никак уж не приобщением к серьёзным раздумьям о собственном будущем. Тем более оно не приводило их к христианству. Эти люди представляли тот же основной низовой слой читающей публики, что и петербургские чиновники 30-х годов XIX века, зачитывавшиеся самиздатовским, то есть ходившим в списках «Горем от ума» Александра Грибоедова. Вместе с тем они в пушкинское время относились к достаточно большой социальной группе, выражавшей наиболее полно николаевскую государственность и идеальный тип обывателя2.