Избранные произведения. III том

Итак, мне в очередной раз пришлось играть роль покорной, не имеющей собственного голоса скромницы. Я не могла признаться этим искренне сочувствующим мне матронам, что ничуточки не люблю Турна и намерена подчиняться лишь воле своего отца и предсказанию оракула. Иначе я не только предала бы собственную мать, но и вновь направила бы на себя поток ее бешеного гнева. Я, конечно, просто струсила. И все время чувствовала фальшь собственного поведения, испытывая в этой развеселой компании жуткое одиночество, страх, обиду и полную безнадежность.

Мать моя не взяла с собой никого из моих служанок; здесь, в горах, были только преданные ей женщины; и она, несмотря на всю ее кажущуюся веселость, беспечность и даже распущенность, прямо-таки глаз с меня не спускала. Я страшно обрадовалась, когда увидела среди последней группы женщин, поднявшихся к нам на холм, мою любимую Маруну. Она надела мой лучший паллий, ибо в данном случае полагалось, чтобы служанка одевалась как госпожа, а госпожа — как служанка. Я подмигнула ей, чтобы она поняла, что я ее заметила, как заметила и свой паллий, но мы старались держаться друг от друга подальше и не разговаривали. Тоненькая и тихая, Маруна обладала к тому же даром быть почти незаметной, что весьма полезно для рабыни. Она почти все время оставалась среди тех женщин, с которыми и пришла сюда, стараясь ни в чем не отличаться от остальных. По-моему, моя мать так ее и не заметила.

Ближе к вечеру Амата стала пить много вина — до этого она его лишь пригубливала, искусно притворяясь пьяной, — и к наступлению ночи не то чтобы не держалась на ногах, но весьма смягчилась, возбуждение ее улеглось, и она от души наслаждалась нашей эскападой, то и дело разражаясь густым, каким-то нутряным, пьяным хохотом. Я никогда прежде не слышала, чтобы она так смеялась. Этот смех делал ее какой-то чужой, совсем другой женщиной, той, которой она могла бы быть, если бы не была моей матерью и женой Латина. И в сердце моем ненадолго проснулась острая жалость к ней.

— Лавиния! — окликнула она меня, и я подошла к ней, пробравшись меж телами женщин, распростертых на траве среди мерцающих масляных светильников и низких ветвей огромных фиговых деревьев. — Лавиния, а я ведь послала за ним еще прошлой ночью, еще до того, как мы ушли в горы! Я послала к нему конного гонца, так что завтра он уже должен прибыть сюда. И завтрашняя ночь станет твоей первой брачной ночью, дорогая моя!

Я отлично поняла, кого она имела в виду, кто этот таинственный «он». Все это тоже было связано с ее безумием, с этой нелепой, нереальной игрой, в которой, увы, мне досталась роль загнанной жертвы.

— Но как же он узнает, куда ему идти? — спросила я.

— Ему покажут женщины, которые стоят на страже внизу. Они сейчас старательно его высматривают, чтобы перехватить еще до того, как он попадет в город. Я думаю, завтра ближе к вечеру он должен быть здесь.

— Но ведь мужчинам не разрешается присутствовать на этом празднике, — удивилась я.