Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Прежде всего следует сказать, что политическая культура, сложившаяся в колониях в XVIII веке, обладала всеми чертами гражданского гуманизма неохаррингтоновского толка. Англоязычная цивилизация, по-видимому, действительно представляет картину различных вариантов этой культуры: английского, шотландского, англо-ирландского, новоанглийского, пенсильванского и виргинианского, если ограничиться только этими примерами, – на территориях, расположенных вдоль берегов Атлантического океана. Вигский канон1246 и неохаррингтонианцы, Мильтон, Харрингтон и Сидней, Тренчард, Гордон и Болингброк, наряду с греческими, римскими и ренессансными классиками этой традиции вплоть до Монтескьё, составляли главные литературные авторитеты этой культуры. С ее ценностями и понятиями мы уже хорошо знакомы: это гражданский и патриотический идеал, в рамках которого личность основывалась на собственности, совершенствовалась в гражданской жизни, но всегда испытывала угрозу коррупции; правление парадоксальным образом выступало источником коррупции и прибегало к таким средствам, как патронаж, межпартийная рознь и создание фракций, постоянная армия (в противовес идеалу гражданской милиции), официальная иерархия церкви (в противовес пуританской и деистической разновидностям американской религии) и одобрение «процента на капитал» – хотя критиковать последнее отчасти мешало стремление к расширению доступности кредита, характерное для колониальных поселений. Неоклассическая политика поддерживала этос элиты и риторику вертикальной мобильности, чем объясняется особая культурная и интеллектуальная однородность отцов-основателей и их поколения. Не все американцы воспитаны в этой традиции, но (по-видимому) не существовало иной традиции, в которой можно было бы воспитываться в это время.

Поэтому, как полагали Бейлин и другие, идеология английской оппозиции XVIII века действовала одновременно как сдерживающая и побудительная сила в интерпретации американской революции. Она содержала в себе многие идеи, близкие философии Макиавелли, которые оказались самоосуществляющимися. Коррупцию, угрожавшую гражданским основаниям личности, невозможно искоренить иначе, кроме как личной добродетелью, а потому, если не принять своевременных мер, ее влияние быстро станет необратимым. Когда министры в Вестминстере – в министрах, как правило, видели корень почти всех зол – перешли к действиям, в которых можно усмотреть посягательство на колониальные свободы, разоблачать их казалось естественным, прибегая к той же риторике, которая в свое время использовалась для борьбы с «вигской хунтой» и Уолполом, тем более что враги Бьюта и друзья Уилкса уже использовали этот язык в высказываниях против правительства Георга III. Однако, как только в Америке заговорили о коррупции, ситуация быстро вышла из-под интеллектуального контроля. Если источник разложения находился по ту сторону Атлантики, правительство и (следовательно) общество, которые пытались его насаждать, сами были безнадежно развращены. Как следствие, добродетели и личностной целостности каждого американца ныне угрожала коррупция, исходившая теперь от внешнего, чужого источника, зависимость от которого американцы прежде считали безопасной. В языке зазвучала параноидальная нота, которая обычно возникает, когда люди в силу логики их собственной интеллектуальной ограниченности приходят к выводу, будто злые силы организуют заговор против внутренних моральных принципов, на которых основана цельность их личностей; лишь дьявольскими происками можно объяснить действия, каждое из которых, казалось, еще больше нарушает принятые порядки, чем предыдущее1247. Добродетель, однажды оказавшись в опасности, вынуждена искать поддержки у самой себя, и американцы не видели никакого другого выхода, кроме rinnovazione и ridurre ai principii, возвращения к основополагающим принципам британского правления или – учитывая, что в нем теперь усматривали семена его же собственной порчи, – конституции республики как таковой, кроме попытки воссоздать ту форму правления, при которой добродетель была бы свободна и вне опасности. Так американцы повторяли, но уже на практике, мысленные эксперименты Нидхэма и Харрингтона, отвергая парламентскую монархию в пользу английской версии vivere civile, и вплоть до этого предела – который она скоро перешагнула – революция оказалась парадигматически задана в качестве эксперимента в русле того, что Кун назвал «нормальной наукой».