Римские войны

VIII. 48. Сципион же, одержав такую блестящую победу, ненужную часть добычи стал сжигать сам, подпоясавшись, как обычно делают полководцы римлян. Он отослал в Рим на кораблях десять талантов золота, две тысячи пятьсот талантов серебра, изделия из слоновой кости и наиболее видных из пленных; с ними он отправил Лелия, чтобы сообщить о победе, и, распродав остальное, вырученные деньги роздал войску; особенно отличившимся он дал подарки, а Массанассу увенчал и на этот раз. Обходя города, он подчинял их себе. Таков был конец битвы Ганнибала и Сципиона в Ливии, впервые тогда вступивших в сражение друг с другом; в ней погибло у римлян две тысячи пятьсот человек[891], у Массанассы — еще больше, у неприятелей — двадцать пять тысяч. В плен было взято восемь тысяч пятьсот. К Сципиону перебежало триста иберов, а к Массанассе — восемьсот номадов.

49. Когда еще ни карфагеняне, ни римляне не получили известий об этом, первые послали к Магону, еще набиравшему наемниками кельтов, приказ вторгнуться в Италию, если он может, или переплыть с наемниками в Ливию, последние же, поскольку это письмо было перехвачено и доставлено в Рим, послали Сципиону новое войско, коней, корабли и деньги. Он же уже направил по земле к Карфагену Октавия, сам же плыл на кораблях. Карфагеняне, узнав о поражении Ганнибала, на быстроходном судне направили к Сципиону послов, во главе которых стояли Ганнон, называемый Великим, а Гасдрубал Козел[892]. Они поставили высоко на носу корабля жезл глашатая и протягивали к Сципиону руки по образу молящих. Он приказал им явиться в лагерь и, когда они пришли, дал им аудиенцию, восседая на высоком сидении. Они со стенанием бросились на землю, и, когда служители подняли их и приказали сказать, чего они желают, Гасдрубал Козел сказал:

50. «Дозвольте, о, римляне, и этому Ганнону и всем разумным из карфагенян очистить себя от проступков, в которых вы нас обвиняете; ваших послов, против которых наше отечество погрешило невольно вследствие голода, мы спасли и отправили к вам. Не следует, чтобы и вы обвиняли всех карфагенян, тех, которые и прежде просили мира и, получив его, охотно поклялись. Но есть города (πόλεις)[893], которые легко склоняются к худшему, и то, что доставляет удовольствие, всегда имеет силу у толпы. Это испытали и мы, не имея возможности ни убедить толпу, ни сдержать ее из-за тех, которые клевещут там на нас и отнимают возможность откровенно говорить перед вами. Не судите, о, римляне, с точки зрения вашей дисциплины и благоразумия о том, что делается у нас, но если кому кажется виной и то, что народ повинуется подстрекающим его, то обратите внимание (ὑπολογίζεσθε)[894] на голод и на безвыходность положения, которая возникла у нас вследствие этих несчастий. Ведь, конечно, не могло быть сознательным делом одних и тех же лиц только что просить о мире и согласиться заплатить такие деньги, и отказаться от длинных судов, кроме немногих, и передать вам большую часть своей державы, и поклясться относительно этого, и принять клятву от вас, отправив для этого послов в Рим, а затем, когда наши послы были еще у вас[895], добровольно все это нарушить. Но скорее всего кто-то из богов лишил нас разума и затем буря, занесшая ваше продовольствие в Карфаген; а вдобавок к этой буре голод отнял у нас способность заботиться о чужих нуждах, когда мы сами нуждались во всем. Нельзя требовать рассудительности от толпы, неорганизованной и испытывающей несчастья.