Редкая отвага [Litres]

Я сглотнул. В утреннем полумраке я не сразу понял, где мы. С тех печальных дней прошло около года, и воспоминания остались смутные, обрывочные. А теперь я узнал это место. Вот уже во второй раз за эти четыре дня пустынное кладбище заставило меня ненадолго прервать погоню.

– Вы идите вперёд, – тихо произнёс я. – Я вас догоню. Только сбегаю туда на минутку.

– Там могила кого-то из твоих, сынок?

– Да, сэр. – Я шагнул с дороги в высокую траву. – Две.

Я быстро их нашёл. На могилах были не простые доски, как у бедного папы. А ровные, красивые камни. Даже с гравировкой. Папа чуть ли не все оставшиеся деньги на это потратил.

На одном было написано: «Аделаида Джонсон. 1860–1889. Любимая мать и жена».

А на соседнем: «Кэти Энн Джонсон. 1883–1889. Нежная дочь и сестра».

Я упал перед ними на колени.

Перед мамой с её реками, рассказывающими истории.

Перед Кэти с её снегом из перьев ангелов и кострами в небе.

Как и на папиной могиле, я ничего им не сказал. Моё горе было слишком велико. Перед глазами пронеслись воспоминания. Безграничная мамина доброта. Её родной, дорогой сердцу запах. Ощущение того, как она водит кончиками пальцев по моей спине. Кладёт влажную тряпку на мой горячий лоб. Поёт колыбельную тёмными вечерами.

А моя милая сестрёнка, моя нежная Кэти! Её солнечная улыбка. Её тонкий голосок, тихое пение. Её крепкие, душевные объятия. Казалось, я слышал, как она зовёт меня по имени. Видел её блестящие ярко-голубые глаза. Малышка Кэти никогда не стеснялась повторять, как сильно меня любит. До самого конца.

Тиф забрал их быстро. Мы остановились здесь, в Элленсберге, в надежде, что они отдохнут и выздоровеют, но лучше им не становилось. Только хуже. Папа места себе не находил. Неделю почти не спал, всё ухаживал за ними. А меня просил не подходить, чтобы я не заразился. Хотя, конечно, меня было не удержать. Тем более когда я слышал, как Кэти шепчет моё имя. Мы всегда спали вместе, и без меня она не могла уснуть. Так что я ложился рядом с ней, такой маленькой, дрожащей, измотанной, и позволял ласково щипать мне шею – это помогало ей скорее забыться сном.

– Я люблю тебя, мой Джозеф, – хрипло шептала она.

– И я тебя, сестрёнка, – отвечал я, глядя, как её веки медленно закрываются.

А одной ночью мы сказали друг другу ровно те же самые слова, и она ровно так же задремала, но утром не проснулась. Папа, весь в слезах, поспешно унёс её, завернутую в одеяльце, из повозки, чтобы мама не успела увидеть. Наружу выбивались её светлые кудри. Я тогда сидел у костра. А когда их увидел, понял, что это моя милая Кэти, мёртвая, холодная, и закричал, и заплакал.

А следующей ночью умерла мама. У неё весь день держался жар, она бредила, была почти в беспамятстве – потому так и не узнала, что Кэти больше нет. И счастье, что не узнала. Так ей, наверное, легче было уйти. Мы с папой остались одни. Только я и почерневший от горя отец. И конечно, наша любимая лошадка. Которой мама дала имя Сара. Которая вставала на дыбы перед чужаками и терпеть не могла сёдла, но вела себя смирно, как овечка, когда на неё сажали Кэти. Которой Кэти плела венки из полевых цветов и надевала на шею. Только я, папа и Сара.