Дорогая мамочка. Война во Вьетнаме глазами снайпера

Тем не менее, Ан-Хоа был домом. В нем находился небольшой военторг и солдатский клуб, который обычно рано закрывался из-за постоянных потасовок. Иногда музыка The Doors и Джимми Хендрикса, доносившаяся из радио и кассетных магнитофонов по всей базе, почти заглушала звуки стреляющей артиллерии. Мы слушали Ханну из Ханоя, которая, как правило, ставила лучшую рок-музыку, чем наши собственные радиостанции[27].

Место было весьма загруженным, основная дорога, ведущая из базы, шла в Дананг. На западной стороне базы находилась небольшая посадочная площадка для всяких важных персон, а на южной оконечности — основная площадка для переброски войск и грузов. На восточной стороне базы располагалась собранная из металлических полос взлетно-посадочная полоса, достаточно большая, чтобы обеспечить взлет и посадку транспортников C-130 «Геркулес» и легких турбовинтовых самолетов-корректировщиков «Бёрд Дог».

Посадочные площадки и взлетно-посадочная полоса были излюбленными мишенями для вражеских ракет и минометов. Ночью они били по взлетно-посадочной полосе, и прежде, чем всходило Солнце, «морские пчелы»[28] уже занимались засыпанием воронок и заменой поврежденных листов покрытия. Через день после того, как я прибыл в Ан-Хоа, на базе приземлился С-130, и «Чарли» быстро отбили ему одно из крыльев тем, что все приняли за удар случайной ракетой. Самолет был отбуксирован на отдаленную стоянку, где он застрял на добрых два месяца, пока «небесный кран»[29] осторожно не доставил ему запасное крыло. Новое крыло установили, но прежде, чем самолет смог добраться до взлетно-посадочной полосы и взлететь, вражеский миномет отбил ему второе крыло. И снова его отбуксировали для ремонта, где он проторчал три месяца, пока не доставили другое крыло, и несчастный C-130 смог, наконец-то, покинуть Ан-Хоа. Пока я вылетал с базы и возвращался на нее, он стал привычным зрелищем, и когда он улетел, у меня возникло чувство, будто я потерял старого друга. Отремонтировать и вывезти самолет наверняка обошлось стране намного дороже, чем просто столкнуть его с полосы и взорвать к чертовой матери.

Основная посадочная площадка принимала на себя бoльшую часть ракет и мин. В данном случае, это происходило, как правило, днем, когда вертолеты непрерывно сновали туда-сюда, доставляя грузы и почту, и перебрасывая войска во все направления. Все было настолько опасно, что вертолеты приземлялись, выгружались, загружались, и отправлялись в путь не более чем в течение пяти минут.

На северном крае посадочной площадки находился большой бункер с деревянными скамьями, аккуратно зацементированными в землю, «прославившийся» своей способностью пропускать осколки сквозь стены, где они рикошетировали во все стороны от внутренней поверхности стен. Во время ракетного или минометного обстрела людям ничего не оставалось делать, как залегать возле его ближайшей стены. Если близкий промах разнес бы стену, я не смог бы увидеть, как меня раздавит. Поскольку внутри на самом деле не было безопасного места, я занимал скамью в центре бункера, использовал свой рюкзак в качестве подушки, вытягивался, и, как правило, засыпал, придерживаясь старой солдатской поговорки: «Никогда не бегай, если можно ходить; никогда не ходи, если можно стоять; никогда не стой, если можно сидеть; никогда не сиди, если можно лежать; и никогда не бодрствуй, если можно спать». Я проспал несколько довольно интенсивных ракетных обстрелов, случайно просыпаясь от звука осколков, попадавших в опорную балку или рикошетировавших от металлических стен, только чтобы затем снова уснуть, зная, что любые прилеты задержат мой вертолет минимум на полчаса. Все, кто когда-либо получал ранение в бункере, прижимались к стене. Почти все ранения были незначительными, и получавшие их ребята просто мочились в штаны. А могло быть и хуже, например, можно было стать заживо погребенным под несколькими тоннами мешков с песком.