Собственные записки. 1835–1848 [litres]

– Фельдмаршал верно описался; но это будет настоящее его желание.

– Я туда их и отправлю, – сказал государь.

За сим я подал государю две докладные записки фельдмаршала о назначении Карпова дивизионным начальником, а Лашкарева сенатором, с производством в тайные советники, объяснив, почему военный министр их не принял.

– Это у нас так водится, – сказал государь, – что без номера бумагу на мое имя он не распечатывает, – и, прочитав их, сказал, что Карпову дается дивизия, когда откроется вакансия и старшинство его дозволит сие.

Взявши список генеральский, государь отыскал Карпова и заметил, что он еще не из старших генерал-майоров на сей линии. Касательно же Лашкарева государь отозвался, что он молод еще в чине, расспросил о службе его и сказал, что его надобно назначить губернатором, потому что в сих званиях нужны хорошие люди.

После сего я внес в палатку государя ящик с оружием.

– Я его два раза видел, – сказал государь. – Фельдмаршал сам показывал мне его в Полтаве, но я еще посмотрю его. – Он открыл ящик, осмотрел вещи и прочитал грамоту города Парижа, которой он прежде не видел. – Желание фельдмаршала будет исполнено, – повторил он, – оставь этот ящик у меня. Прощай, любезный Муравьев! Я очень рад, что опять видел тебя здесь.

Вышедши из палатки государя, я пошел к военному министру, коего вслед за сим государь к себе позвал. Он пробыл там около часу и, возвратившись, приглашал меня ужинать и стал расспрашивать меня.

– Государь, – сказал он, – с некоторого времени заметил, что граф Левашов представления свои делает в пользу поляков, и желал бы знать, что сему служит поводом?

– Я обязан объяснить вашему сиятельству, – сказал я, – то, что мне фельдмаршал поручил сказать, не называя, кому. У меня уже были лошади заложены, когда фельдмаршал прислал за мной и сказал, что однажды, разговаривая с Левашовым о ссоре, случившейся между русскими и поляками, к прекращению коей он находил нужным принять некоторые меры, он получил в ответ от графа Левашова, что какие бы меры ни предприняли, спокойствие никогда не возвратится, пока не восстановят Польши, и что это его крайне удивило. Я не говорил сего государю, как о предмете, в коем не полагал особенной важности и вам ныне передаю собственные слова фельдмаршала. Не знаю, какая это была ссора, и не относилось ли сие к происшествиям, случившимся с Карповым и Глинкой в собрании.

– А какие это происшествия? – спросил министр.

– Я подробно не знаю о них, – отвечал я, – ибо случились не в моем присутствии. Говорили, что граф Левашов принял какое-то участие в сем деле; но не знаю, справедливо ли сие. Мое же участие состояло в том, что я их старался примирить. Дело шло довольно успешно, и оно прекратилось уничтожением собрания в одну из моих поездок; в другое же я не мешался.

– Правда ли, – спросил министр, – что Глинка строптивого нрава? Впрочем, это сказал Левашов, – продолжал он с улыбкой.

– Я не заметил, ваше сиятельство; он таким не слывет; его знают за человека дельного и основательного, по службе он всегда был исправен.