Драмы

О боже правый, что я слышу? Я даже не могу решить: То, Что случилось здесь со мною, Действительность или мечта[184]? Ведь эту шпагу я оставил Моей прекрасной Виоланте И ей сказал: "Кто с этой шпагой В мои объятия придет, Найдет во мне, как милый сын, Благоволение отца. Но что же делать мне (о горе!) В таком ужасном затрудненья? Ему любовь дала оружье, Оружье смерть ему дает; Пощады просит у меня На смерть заране обреченный. Какая горькая судьба! Какой непостоянный жребий! Что сын он мне, сказали ясно И признаки и голос сердца; Оно зовет его ко мне На грудь; в ней бьет оно крылами, Не в силах цепи разорвать. Как человек в темнице мрачной, На улице заслышав шум, К окну подходит посмотреть, Так и оно теперь, не зная, Что здесь такое, слышит шум, К глазам поспешно подступает, Которые суть окна сердца, И хочет выйти через них В слезах горючих. Что мне делать? Его отправить к королю? Но это значит — смерть ему! А скрыть такое приключенье Я не могу, я дал присягу. Меня любовь терзает к сыну, Но есть и верность государю. Но, впрочем, что я сомневаюсь? Дороже чести, выше жизни Должна быть верность королю. Живи, о верность! он погибнет. И если я не ошибаюсь, Он отомстить сюда пришел, А если так, он оскорблен, А всякий оскорбленный — низок. Нет, он не сын мой; нет моей В нем благородной крови; нет! Но вдруг беда случилась с ним? От ней никто не огражден; Работы тонкой наша честь, Ее один поступок губит! Ее и воздух запятнает! И что же больше мог он сделать, Он — крови благородной отпрыск, Когда, опасности презрев, Пришел сюда за честью смело? Нет! Сын он мой; в нем кровь моя, Великую в нем вижу доблесть. Я в обе стороны колеблюсь, Но лучше выбрать середину; И так пойду я к королю, Скажу ему: "Вот это сын мой". Пусть он убьет его. Быть может, Увидев, что я чести верен, Простит он юношу; и если Удастся мне спасти его, Я помогу ему отмстить За оскорбление. Но если Король с суровостью обычной Его на казнь отправит злую, Погибнет он и не узнает, Что я отец ему.