Цель оправдывает средства. Том третий

Наконец, когда он закончил, Мастер в оцепенении поднялся с него. Ошарашенный услышанным, он никак не мог прийти в себя. Уму непостижимо! Простые пехотинцы сражались, умирая, контратакуя, вырезая прославленных айлонцев словно тупых дроидов.

— Мы не видели бойцов храбрее, — бывший полковник встал на колени, повернув к Мастеру изуродованное лицо. — Я записал их подвиг в личной хронике… Вы должны гордиться ими… Они умирали с честью. Ни один из полков Нова-Гвардии не может похвастаться перед своими потомками, что столкнулся с противником, уступающим им численно, но превосходящим по боевым качествам и отваге…

— И ты уже никому не расскажешь этого, — маршал отключил функцию записи. Коснулся на наручном компьютере систем связи, переправляя запись командирам других корпусов. Хрустнув костяшками пальцев, подошел к противнику. — Последнее, что ты запомнишь — мой образ. Ты последний из тех, кто был на Фелуции?

Айлонец кивнул.

— Значит, настало время справедливости, — скрежетнул зубами Мастер. — Здесь и сейчас!

Без предупреждения, он ударил кулаком по гортани противника, перебив трахею. Затем, не позволяя айлонцу отойти от шока, схватил его за голову и со всей злостью, на какую был способен, впечатал в его лицо свое бронированное колено, ломая кости черепа и вбивая носовые хрящи и кости в мозг бывшего полковника.

Тело опрокинулось на спину, но этого ровным счетом ничего не значило.

Мастер вырвал из боковой части бедра противника свой вибронож и вернул его в ножны на груди. Посмотрев на окровавленное тело, с криком ярости прыгнул на грудь противника, ломая ребра. Затем, опустился на колени, нанося удары кулаками по изуродованному лицу.

За каждого убитого на Фелуции. За отравленного газом. За обессиленного и умирающего в страшных муках. За каждого шедшего в контратаку. За каждого ни в чем не виновного фелуцианца, ставшего для айлонцев и сепаратистов «сопутствующим ущербом».

И за собственное бессилие. За то, что не оказался рядом — ни он, ни кто другой из Штурмового корпуса. За всю ту боль, что испытали имперские пехотинцы, память о которых ныне будет жить вечно. Но это — слабое утешение для родственников тех, кто захлебываясь своей кровью в неестественных муках не отступили и выполнили свой долг до конца.

Остановился он только тогда, когда металлические детали перчаток ударились о пермакритовый пол. Только когда собственная боль заглушила кровавую ярость, плещущуюся внутри доспеха.

— Я тебе этого не простить… — услышал он тоненький, почти детский голосок откуда-то из дальнего угла подвала.

Оторвавшись от каши, в которую его дробильные перчатки превратили мышцы, кожу, волосы, череп и мозги бывшего полковника, Мастер посмотрел в сторону источника звука.

Там, сжимая в руках архаичного вида пулевик, стоял молодой айлонец. В легком доспехе, с открытым забралом. Видна накаченная мускулатура, но не впечатляет. Ему на вид — лет пятнадцать по человеческим меркам. Скорее всего — относительно свежий рекрут, не успел заматереть.