Цукерман освобожденный

— Отсюда, за парком, видно, где живет Майк Николс[13]. — Вон тот триплекс, где горит свет, это его. Вы с ним знакомы?

— Сезара, Майка Николса знают все, — ответил Цукерман. — В этом городе знакомство с Майком Николсом ни о чем не говорит. Ну же, дайте мне книгу посмотреть. Я никогда о ней не слышал.

— Вы меня хотите высмеять, — сказала она. — За то, что оставила Кьеркегора на видном месте, чтобы произвести на вас впечатление. Но я и ваши книги выложила, чтобы произвести впечатление.

— Ну дайте же мне посмотреть, что вас так интересует.

Она в конце концов отдала ему книгу.

— Ну а я хочу выпить, — сказала она, встала и налила себе вина из открытой бутылки рядом с цветами. «Лафит-Ротшильд» — тоже от Ф.? — И как я не догадалась, что меня будут оценивать.

— «И она, — прочитал Цукерман вслух, — будучи женщиной, очень чувствительна к своему имени — как бывает чувствительна только женщина — и знает, что ее имя у всех на устах, даже когда люди утирают рот носовым платком». Вам такое знакомо?

— Знакомо. Мне — к чему говорить — знакомо и кое-что менее приятное.

— А вы все-таки скажите.

— Ни к чему. Скажу только, что моя мать, когда привезла меня из Дублина и повела в платье с отложным воротничком на прослушивание в Королевскую академию драматического искусства, имела в виду не совсем это.

Зазвонил телефон, но она не отреагировала. Ф.? Или Дж.? Или X.?

— «Она знает, что о ней говорят с восхищением, — прочитал ей Цукерман, — в том числе и те, кто никак не может придумать, о чем поболтать. Она живет так год за годом. И это кажется великолепным; выглядит все так, будто что-то ей придает значение. Но если в высшем смысле она должна была жить, подпитываясь их восхищением, черпать из него поддержку, получать силы и вдохновение для все новых усилий, — и поскольку даже самый талантливый человек, в особенности если это женщина, в моменты слабости остро нуждается, чтобы ею искренне восторгались, — в таком состоянии она действительно будет чувствовать то, что, без сомнения, осознавала довольно часто: что все это пустое и зря люди завидуют ее славе — ведь это тяжкая ноша». Таковы невзгоды женщины, — сказал Цукерман, — которую возводят на пьедестал.

Он снова стал листать страницы в поисках пометок.

— Натан, хотите, я одолжу вам эту книгу? Разумеется, вы можете остаться и штудировать ее тут.

Цукерман рассмеялся:

— А вы что будете делать?

— Что я всегда делаю, когда приглашаю к себе мужчину, а он садится и начинает читать. Я выброшусь из окна.

— Ваша проблема, Сезара, в том, какой у вас вкус. Если бы у вас, как у прочих актрис, лежали книги Гарольда Роббинса, обращать на вас внимание было бы легче.

— Я рассчитывала произвести на вас впечатление своим интеллектом, а на вас произвел впечатление интеллект Кьеркегора.

— Такая опасность всегда существует, — сказал он.

На этот раз, когда зазвонил телефон, она сняла трубку и тут же положила. Затем снова сняла и позвонила на коммутатор отеля.