Я просто хотел, чтобы всё было хорошо

— Что писать-то?

— Пиши, мол, в своем комиксе я никак и никого не хотел оскорбить, все, что в нем есть, лишь плод воображения и ничего больше, число, подпись.

Я сделал все, как он сказал.

— Можешь же, когда хочешь. Возможно, тебя еще в отдел вызовут, чтобы еще раз опросить, ты не беспокойся, процедура плевая.

— Я приду туда только через официальное приглашение и только в присутствии адвоката.

Подошел Гриша, стоявший неподалеку:

— Роман Александрович, идемте?

— Пошли.

Когда они ушли, я выдохнул, сердце бешено колотилось, так сильно, что мне было тяжело дышать.

Вошла Лера:

— Что они себе позволяют? Почему тебя кто-то завел за руку?

— Пока все в порядке, но я сильно перенервничал, сердце болит.

Я пересказал ей события.

— Какой ужас, я не раз слышала подобные истории, в стране творится форменный беспредел, органы творят, что хотят. Недавно митинг был, так они ходили по домам и раздавали листовки с предупреждением о том, что на нем присутствовать нельзя, его запретили, представляешь? Вообще, думаю, тебе нужно поговорить с адвокатом на эту тему, а еще, очевидно, сходить к врачу, говорят, что с сердцем не шутят, но хотела бы я знать, с чем тогда вообще шутят.

— Останешься со мной сегодня?

— Конечно, куда ж я тебя брошу.

Чуть позже в «Скайпе» состоялась конференция, в которой участвовали два адвоката, ведущих подобные дела, даже не спрашивайте, как я с ними познакомился, но один из них утверждал, что мне конец и что просто так из ФСБ ни к кому не приходят, значит, на меня там уже лежит дело и своя папочка, а второй говорил, что все может быть обычной проверкой, ведь им и правда нужно реагировать на заявления, и поделать с этим они ничего не могут, какое бы глупое заявление не было написано. Дальше мы спорили о том, что вообще такое чувство верующего человека, существует ли оно, и почему люди без веры остались без защиты. Я больше склонялся в итоге к тому, что все не так страшно, но на всякий случай попросил знакомого, чтоб он отвез меня в Беларусь, если мне придет повестка и позовут на так называемую беседу. Из Минска я бы улетел в страну с лагерем беженцев и получил бы политическое убежище. Я снял деньги с карты в валюте на всякий пожарный. Я, может, и не верил в то, что это может произойти, но подготовился основательно, как там у православных — береженого Бог бережет?

— Ты бы не хотел уехать из этой страны? Какие тут вообще плюсы могут быть? — спросила Лера.

— Я думал об этом раньше, но склоняюсь к тому, что мне здесь все же нравится, какое-то странное чувство чего-то родного.

— А смысл от этого чувства? Если в любой момент посадят.

— Знаешь, когда я бывал за рубежом, наступали такие моменты, когда я плакал и хотел домой, мне очень тяжело без русского языка, я хочу слушать эту речь, хочу говорить на нем с людьми, которых могу понять, за границей с этим сложнее, я вполне могу говорить на английском, но думаю и люблю только на русском.

— Смотри какой, а помимо языка?

— Если по мелочи, то здесь один из лучших Интернетов, хотя скоро Роскомнадзор заблокирует остатки зарубежных сайтов, но по скоростям Россия почти лидер, мне нравится, еще здесь зима, хотя в Скандинавии тоже, но я очень люблю зиму.

— Любишь мерзнуть?

— Нет, люблю, когда крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь.

— Его лошадка, снег почуя, плетется рысью как-нибудь, — закончила строчку стихотворения Лера.

— Ты такая лапочка.

Я поцеловал ее.

— Есть, знаешь ли, во мне в итоге русскость, как я ее называю, и за людей мне обидно, и хочется, чтобы все лучше было, а разве можно хоть как-то помочь, если где-то там, на чужбине будешь? Это получается как пропагандисты интернетные, сидят в других странах, рассказывают, как России жить надо.

— А ты помогаешь?

— Хотел как раз завтра скататься в Красный крест, передать подарки к Новому году, хочешь поехать со мной?

— С тобой хоть куда.

— Хочешь еще что-нибудь дам из своего почитать?

— Ого, раньше давать не хотел, а теперь сам предлагаешь, ты мне начал так доверять?

— Скорее, ты мне начала больше нравиться.

— Раз так, то давай, конечно.